— Не пара она моему Алёшеньке, — сказала Галина Петровна, аккуратно откладывая вилку на край тарелки с фаршированным перцем. — У Ольги папа — простой работяга, мама всю жизнь в сельской школе. Гены, понимаете ли, пальцем не раздавишь. Витеньке нужна женщина с лоском, из приличной среды, а не та, что за прилавком таблетки подает.
В нашей съемной двушке на Автозаводском шоссе стало так тихо, что я услышала, как на улице, у подъезда, кто-то настойчиво пытается завести старую «Ладу». Мои родители, Елена Николаевна и Сергей Иванович, приехавшие из Жигулевска с домашними соленьями и добрыми намерениями, замерли. Папа всё еще держал в руке рюмку, которую собирался поднять за «мир в новом доме».
Мама медленно побледнела. Она у меня тихая, тридцать лет проработала учителем начальных классов, привыкла решать конфликты миром. Но тут…
Алексей, мой муж, с которым мы расписались три месяца назад по-тихому, сидел рядом и сосредоточенно изучал узор на скатерти. Он не вскочил, не прикрикнул на мать, не взял меня за руку. Он просто молчал.
Обидно было не от её слов про «гены». К яду Галины Петровны я привыкла за год знакомства. Обидно было смотреть на папины руки — натруженные, с въевшейся в кожу мазутной пылью, которую не берет ни одно мыло. Мой отец — лучший механик в Жигулевске, человек, который честнее всех «интеллигентов» вместе взятых.
— Значит, гены? — папа медленно поставил рюмку на стол. Жидкость внутри даже не плеснула. — И среда не та?
— Ну, Сергей Иванович, вы же взрослый человек, — свекровь приторно улыбнулась. — Алёша — перспективный менеджер, у него дед был профессором. А Ольга… ну, фармацевт. Это же почти продавщица, только в белом халате. Никакой стати, никакой перспективы.
Я чувствовала запах хлорки, который, кажется, въелся в мою кожу за двенадцатичасовую смену в аптеке. Глаза болели от яркого люминесцентного света, ноги гудели. Я мечтала, чтобы этот обед закончился, но не так.
— Лена, вставай, — негромко сказал отец.
Мама послушно поднялась. Она даже не посмотрела на нетронутый перец.
— Оля, собирайся, — папа посмотрел на меня. В его взгляде не было злости. Только глубокая, горькая печаль. — Мы тебя не для того растили, чтобы ты тут «пустым местом» при профессорах числилась.
— Пап, ну подожди… — начал было Алексей.
Отец перевел взгляд на него. Спокойно так, сверху вниз.
— Ты, парень, за два часа ни слова в защиту жены не сказал. Для тебя она, видать, тоже «продавщица». Пошли, дочка. Вещи потом заберем.
Я посмотрела на Алексея. Ждала. Ну, скажи что-нибудь! «Мама, ты неправа». «Оля, останься».
Алексей только вздохнул:
— Мам, ну зачем ты так резко… Теперь вот скандал.
Это было последней каплей. Не ярость, а какая-то бесконечная, серая усталость накрыла меня. Я встала, зашла в спальню, взяла рюкзак, в котором лежала книга учета моих личных смен и паспорт.
— Я поеду в Жигулевск на пару дней, — сказала я, выходя в прихожую.
Галина Петровна фыркнула, поправляя воротничок своей шелковой блузки.
— Вот и правильно. Подумай над своим поведением, деточка.
Когда за нами закрылась дверь, я почувствовала, как в подъезде пахнет сыростью и старой краской. Самое странное — мне стало легче дышать.
Тогда я ещё не знала, что через три дня Алексей приедет за мной, но не с извинениями, а с просьбой оплатить аренду квартиры, потому что «деньги кончились».
В Жигулевске время тянулось иначе. Утром я смотрела на горы, подернутые туманной дымкой, и пила мамин чай из зверобоя. Желудок не сжался, когда через три дня во дворе затормозила «Гранта» Алексея. Напротив — я даже допила чай, прежде чем выйти на крыльцо. Обнаружила, что дышу ровно. Впервые за полгода.
Алексей выглядел помятым. Его рубашка — та самая, которую я гладила перед тем злополучным обедом, — была несвежей, с заломами на локтях.
— Оль, ну хватит уже, — начал он прямо с порога, даже не поздоровавшись с моими родителями, которые возились в огороде. — Мама, конечно, перегнула, но ты же знаешь её характер. Она завуч старой закалки. Давай, собирайся, мне завтра на работу, а в холодильнике шаром покати.
Я смотрела на него и видела не мужа, а плохо подготовленного торгового представителя, который пытается всучить залежалый товар.
— Папа сказал, что ты ни слова не проронил, Лёш. Пока меня и моих родителей грязью поливали.
— Да что я должен был? Орать на мать? — он раздраженно дернул плечом. — Слушай, не до драм сейчас. У меня на карте три тысячи осталось до конца недели. Надо за квартиру платить, хозяйка звонила. Ты же всегда двадцатого переводила.
Это был момент зеркала. Тысячи женщин в этот момент вздохнули бы, взяли сумку и поехали спасать «своего дурака». Я тоже так делала. Пять раз за два года нашей совместной жизни я перекрывала его долги, потому что «у него сезонный спад».
Короче, я зашла в дом, вынесла тетрадь в серой обложке и села на лавочку.
— Садись, Лёша. Посчитаем.
— Что посчитаем? Оль, поехали домой!
— Это не дом, Лёша. Это съемная квартира, за которую плачу я. Вот, смотри, — я открыла тетрадь. — Я фармацевт. Моя работа — точность до миллиграмма. Я полгода записывала каждый наш общий расход. Продукты, аренда, бензин для твоей машины, лекарства для твоей мамы.
Я перевернула страницу. Там были подколоты чеки из «Магнита» и выписки из Сбера.
— Моя зарплата — пятьдесят восемь. Твоя — сорок пять. Твои сорок пять уходят на твой кредит за машину, сигареты и «представительские расходы». Живем мы на мои. Едим на мои. И гены у меня, значит, не те?
Алексей смотрел на цифры так, будто видел латынь. Его лицо стало серым, как невьянский цемент.
— Ты… ты что, всё это время записывала? Зачем? Мы же семья!
— Семья — это когда спина к спине, — я закрыла тетрадь. Стало очень тихо. Слышно было только, как за забором сосед косит траву. — А когда мне в лицо плюют, а ты стоишь рядом и вытираешься — это не семья. Это сожительство с обслуживанием.
— Мама не знала, что ты платишь… — пробормотал он.
— А ты не сказал. Тебе было удобно, чтобы она думала, будто ты — великий добытчик, а я — «продавщица», которая удачно зацепилась за профессорского внука.
Цена этого решения жгла мне горло прямо сейчас. Мне было страшно остаться одной в тридцать один год. Страшно было возвращаться в аптеку, где коллеги будут спрашивать: «А чего муж не заезжает?». Но остаться было еще страшнее. Это как принять просроченное лекарство: вроде похоже на настоящее, а внутри — яд.
— Оля, ну прости, — он попытался взять меня за руку. Его ладонь была влажной. — Я поговорю с ней. Она извинится.
— Нет, Лёш. Она не извинится. И ты не поговоришь. Ты сейчас поедешь в Тольятти и скажешь маме, что денег на квартиру нет. И на её таблетки «от давления» — тоже нет. Посмотрю, как быстро твои «профессорские гены» помогут тебе разрулить ситуацию.
Я встала. Спина была прямой.
— Я приеду в субботу за вещами. Ключи оставлю у хозяйки.
Алексей стоял у машины еще долго. Он не уезжал, ждал, что я выйду, что мама позовет его обедать. Но мама продолжала окучивать помидоры, а папа даже не повернул головы в его сторону.
Тогда я еще не понимала, что Галина Петровна уже набрала мой номер, готовя главный козырь — документ, который должен был размазать меня окончательно.
Дождь в Тольятти шел третьи сутки, размывая осеннюю грязь на парковке у дома. Я стояла в нашей — моей — бывшей квартире и смотрела на коробки, которые методично упаковывал папа. В горле стоял привычный запах хлорки от аптечного антисептика, который я принесла, чтобы отмыть кухню перед отъездом. Галина Петровна сидела на диване в гостиной, попивая кофе из моей любимой кружки «Лучшему фармацевту». Алексей стоял у окна, делая вид, что изучает мокрый пейзаж.
— Ты поступаешь как эгоистка, Ольга, — Галина Петровна аккуратно поставила кружку. От неё пахло дорогим, удушливым парфюмом, который за два года так и не стал для меня родным. — У Лёши сейчас сложный период. Его уволили с работы. Ему нужна поддержка жены, а не этот… цирк с переездами.
Я замерла, сжимая в руке рулон скотча. Уволили. Значит, «сезонный спад» оказался окончательным падением.
— Поддержка жены, Галина Петровна? — я повернулась к ней. — Той самой жены, которая «не пара», «продавщица» и «без ста́ти»?
— Я погорячилась тогда, — отмахнулась свекровь. — Лёша, скажи ей! Ты же мужчина, реши вопрос. Квартиру хозяйка сказала оплатить до конца недели, или выселит.
Алексей обернулся. В его глазах была паника. Он наконец-то понял, что я не блефую.
— Оль, ну правда… Давай забудем всё. Я найду работу. Мама обещал помочь через своих бывших учеников в администрации. Нам просто нужно немного времени.
Это был момент, когда ломается старая конструкция. Два года я тащила этот брак, боясь, что без меня они пропадут. Два года я верила, что если я буду стараться — готовить лучше, зарабатывать больше, гладить рубашки ровнее — меня полюбят. Но любовь не выписывают по рецепту в аптеке.
— Деньги кончились, Лёша, — сказала я тихо. — И время — тоже. Ты не найдешь работу, пока мама держит тебя за руку. А я не буду оплачивать твою лень и её оскорбления.
— Ты… ты тварь неблагодарная! — Галина Петровна вскочила. Её лоск слетел, обнажая обычную, злую бабу. — Да если бы не мой сын, ты бы так и сидела в своем Жигулевске со свиньями! Ты должна нам! Лёша тратил на тебя лучшие годы!
Папа перестал паковать коробку. Он выпрямился, держа в руке отвертку.
— У вас, Галина Петровна, два часа, — сказал отец. Голос у него был ровный, как стальной трос. — Чтобы собрать свои вещи и вещи вашего сына. Квартиру я сдал хозяйке два часа назад. Оля едет со мной.
— Ключи на столе, Лёша, — я положила рюкзак на плечо. В нём лежала та самая серая тетрадь с расчетами. Я не стала её показывать свекрови. Зачем метать бисер перед завучами?
Когда мы вышли из подъезда, дождь прекратился. Воздух в Тольятти был свежим, с запахом мокрого асфальта и Волги. Я глубоко вдохнула.
Прошло два месяца.
ЗАГС Автозаводского района Тольятти встретил меня тишиной и запахом старой бумаги. Я стояла у терминала выдачи документов. Рядом переминался с ноги на ногу Алексей. Он похудел, рубашка висела на нём мешком. Галина Петровна ждала на улице, в машине — «Гранту» они продали, чтобы закрыть долги, теперь ездили на старой «семерке» её брата.
— Номер А045, пройдите в третий кабинет, — раздался механический голос.
В кабинете пожилая женщина в очках, похожая на мою маму, не глядя на нас, шлепнула штамп в мой паспорт.
— Свидетельство о расторжении брака, — она протянула мне документ (#14 — Документ).
Я взяла бумагу. Она была плотной, с водяными знаками. Цена двух лет жизни. Моя доля в квартире, за которую я накопила восемьсот тысяч (они лежали на счету мамы в Жигулевске, Галина Петровна так и не узнала об этих «генах простых работяг»), осталась со мной.
— Поздравляю, — сказала я Алексею, выходя в коридор.
Он ничего не ответил. Просто посмотрел на меня взглядом торгового представителя, у которого сорвалась самая важная сделка.
Я вышла из ЗАГСа . Стояла на крыльце минут пять. Ветер трепал полы моего осеннего пальто. В Жигулевске папа уже готовил баню, а мама пекла пирог с картошкой. В понедельник у меня смена. Коллеги, конечно, будут шептаться, но мне было всё равно.
Я больше не была «не парой». Я была Ольгой, фармацевтом из Жигулевска. У меня была тетрадь в серой обложке, восемьсот тысяч на первый взнос и целая жизнь впереди. И в этой жизни больше не пахло чужим удушливым парфюмом. Только хлоркой, зверобоем и свободой.
