Катя швырнула сумку на стул в прихожей так, что стул качнулся и едва не упал. Мать вышла из кухни с полотенцем в руках — встревоженная, уже готовая оправдываться.
— Катюш, ты пораньше сегодня…
— Я только что от нотариуса, — сказала Катя. — Случайно. Понимаешь? Слу-чай-но. Зашла переоформить страховку, и там Оля. Твоя любимая Оля. И нотариус мне объяснил — очень вежливо, между прочим, — что я не являюсь ни доверенным лицом, ни наследником по завещанию. Потому что завещание уже составлено. На Ольгу.
Мать сжала полотенце. Покраснела.
— Катя, мы хотели тебе сказать…
— Вы лишили меня наследства, а сестру включили в завещание. Вот пусть она вам и помогает! — высказала Катя и прошла мимо матери в комнату, хлопнув дверью.
За дверью было тихо секунд десять. Потом послышались шаги — тяжёлые, отцовские. Отец постучал.
— Открыто, — сказала Катя, хотя открывать не хотела.
Он вошёл и остановился у порога. Высокий, уже сутулый — спина сдала три года назад, после того как таскал мешки на даче вопреки всем запретам врача. Катя смотрела в стену.
— Сядь, — сказал он.
— Я стою нормально.
— Катерина.
Она села на край кровати. Отец придвинул стул и сел напротив — как на допросе, подумала она. Только непонятно, кто тут следователь.
— Мы не лишали тебя наследства, — сказал он. — Квартира записана на Олю, потому что она здесь живёт. Ты уехала. Ты сама уехала, Катя.
— Я уехала в другой город, а не на другую планету. Это разные вещи.
— Мы думали, ты одобришь. Оля с нами, она рядом…
— Она рядом потому, что ей некуда деваться! — Катя услышала собственный голос — злой, высокий, чужой. — У неё нет ни профессии, ни мужа, ничего. Она сидит у вас на шее и будет сидеть. А я — я всё сделала правильно, да? Выучилась, нашла работу, перестала просить денег в двадцать два года. И это моё наказание.
Отец молчал. За стеной что-то тихо звякнуло — мать на кухне.
— Это не наказание, — сказал он наконец. — Это не наказание и не награда. Это просто… мы думали о том, что будет практичнее.
— Практичнее, — повторила Катя. — Понятно.
Она встала, взяла сумку и вышла, не прощаясь.
Ехала домой в маршрутке и смотрела в окно на серые пятиэтажки. Ноябрь в этом городе всегда был одинаковым — грязным, ветреным, с жёлтыми фонарями, которые включались уже в четыре дня. Она выросла здесь и уехала в двадцать три, после того как нашла работу в Екатеринбурге. Тогда это казалось победой. Теперь, оказывается, было предательством.
Муж встретил её в дверях — почувствовал что-то по звуку ключа, наверное.
— Что случилось?
— Потом, — сказала она и прошла на кухню.
Денис не стал расспрашивать. Он вообще умел не расспрашивать в нужный момент — это Катя в нём ценила больше всего. Поставил чайник, достал кружки. Она сидела за столом и смотрела на клеёнку с мелким синим орнаментом — они купили её три года назад на рынке, уже пора было менять.
— У родителей завещание, — сказала Катя. — Всё Оле.
Денис поставил кружку.
— Они тебе сами сказали?
— Нет. Я случайно узнала у нотариуса.
— То есть они собирались это скрыть?
— Или сказать потом. Когда-нибудь. Когда им было бы удобно.
Денис сел рядом и взял её руку. Катя не отняла руку, но и не сжала его пальцы в ответ.
— Это несправедливо, — сказал он.
— Отец говорит, что это практично. Оля живёт с ними, значит, ей квартира.
— Оля живёт с ними, потому что она в тридцать два года не может прожить самостоятельно.
— Я знаю.
— И ты всё детство слышала: «Катя у нас самостоятельная, Катя справится». Значит, Катя справится и без наследства.
— Денис.
— Что?
— Не надо сейчас всё раскладывать по полочкам. Я просто… мне обидно. Мне очень обидно, и я не хочу это анализировать.
Он замолчал. Налил чай. За окном включился фонарь.
Ольга позвонила на следующее утро, когда Катя была на работе.
— Кать, мама сказала, ты расстроилась.
— Мама правильно сказала.
— Ты пойми, я сама не просила…
— Оля, я иду на совещание через пять минут.
— Это неправда про совещание.
— Правда. Я перезвоню.
Она не перезвонила. Ольга написала в мессенджер: Кать, давай поговорим нормально. Я понимаю, что ты обиделась. Но это же их решение, не моё. Катя прочитала и отложила телефон.
Совещание было настоящим. Потом был обед, потом звонок клиенту, потом правки к отчёту. Катя умела работать в любом состоянии — это тоже был её навык, выработанный годами. Пока Оля в школе плакала из-за любой контрольной и мама сидела с ней до ночи, Катя сама делала уроки, сама разбиралась с задачами, сама привыкала к тому, что никто не придёт и не объяснит. Зато теперь она могла работать с головной болью, с температурой тридцать семь и два, со сломанным сердцем — и делать это хорошо.
Вечером перезвонила всё-таки.
— Слушай, — сказала она сестре, — я не злюсь на тебя.
— Правда?
— Правда. Ты тут ни при чём. Это их решение, ты права.
— Но ты обиделась.
— Да. Обиделась. Потому что они даже не поговорили со мной. Просто сделали — и всё. Я узнала от чужого человека.
Оля помолчала.
— Я им скажу. Я скажу, что они должны были сказать тебе сами.
— Уже не важно.
— Нет, важно. Кать, я знаю, что тебе всегда доставалось меньше внимания. Я понимаю это.
— Ты понимаешь это сейчас. В тридцать два года.
— Да. Сейчас понимаю. Раньше я была слишком занята собой.
Катя помолчала. За окном мела поземка — первый снег, хлипкий и ненастоящий.
— Как они? — спросила она.
— Папа жалуется на спину. Мама давление мерит по три раза в день.
— Она всегда мерила по три раза в день.
— Сейчас по пять.
Катя закрыла глаза.
— Я приеду на выходных, — сказала она. — Поговорю с ними нормально.
Она приехала в субботу. Мать открыла дверь и сразу обняла — крепко, как обнимают, когда хотят, чтобы слова были не нужны. Катя постояла в объятиях секунду, потом мягко отстранилась.
В квартире пахло пирогами. Это тоже была мамина тактика — примирительная выпечка. Катя знала этот запах с детства: если на кухне пироги, значит, кто-то провинился или кто-то обиделся, и мать пытается всё исправить тестом и начинкой.
Отец сидел в кресле с газетой — настоящей, бумажной, он принципиально не читал новости с телефона. Поднял глаза.
— Приехала.
— Приехала.
— Раздевайся, обедать будем.
За обедом говорили о постороннем — о соседях, о погоде, о том, что в магазине опять подорожала гречка. Оля сидела напротив Кати и время от времени бросала на неё короткие взгляды — виноватые, просящие. Катя делала вид, что не замечает.
После обеда мать унесла посуду, и Катя сказала:
— Пап, мне нужно с вами поговорить. С тобой и с мамой.
— Я слушаю.
— Позови маму.
Мать пришла, вытирая руки. Села рядом с отцом — они всегда так делали, садились рядом, плечом к плечу, как на фотографии со свадьбы. Единый фронт.
— Я не прошу переписывать завещание, — сказала Катя. — Это ваше право, ваша квартира, вы решаете. Я прошу об одном: чтобы вы мне говорили такие вещи сами. Не чтобы я узнавала от нотариуса случайно.
— Мы собирались сказать, — начала мать.
— Когда?
— Ну… когда было бы подходящее время.
— Подходящее время — это когда вы уже всё решили без меня? — Катя говорила ровно, без крика — она специально готовилась к этому разговору, репетировала в голове всю дорогу. — Я хочу понять одну вещь. Вы мне доверяете?
— Конечно, — сказал отец.
— Тогда почему вы обсуждаете такие решения за моей спиной? Я же не прошу вето. Я прошу просто… участвовать в разговоре.
Мать посмотрела на отца. Отец отложил газету.
— Мы думали, ты расстроишься, — сказал он.
— Я расстроилась. Но я расстроилась ещё больше от того, что узнала не от вас.
Молчание. Оля на кухне тихо звякнула чашкой.
— Мы не хотели тебя обидеть, — сказала мать. — Катюш, ты пойми. Оля здесь, она… ей труднее, чем тебе. Всегда было труднее.
— Я знаю, что ей труднее. Я всю жизнь это знаю. — Катя сложила руки на столе. — Но «труднее» — это не значит, что я не существую. Это не значит, что обо мне можно забыть.
Мать вдруг заплакала — тихо, по-старушечьи, промокая глаза краем фартука. Катя почувствовала привычный укол — жалость, смешанная с раздражением на эту жалость.
— Мама, не надо.
— Я не хотела, чтобы ты думала, что мы тебя не любим…
— Я не думаю, что вы меня не любите. Я думаю, что вы меня принимаете как данность. Что я справлюсь, что я пойму, что мне объяснять не нужно. Вот это обидно.
Отец попросил Катю остаться после того, как мать ушла на кухню. Они остались вдвоём в гостиной — первый раз за, наверное, несколько лет по-настоящему вдвоём.
— Я слышал тебя, — сказал он.
— Это хорошо.
— Я не говорю, что мы поступили правильно. — Он смотрел в сторону, не на Катю. — Наверное, нужно было сказать раньше.
— Наверное.
— Ты на меня злишься?
Катя подумала.
— Нет. Я расстроена. Это разные вещи.
— Ты всегда различала эти вещи. Уже маленькой. Оля злилась — кричала, плакала. Ты расстраивалась — замолкала и уходила. Я не всегда знал, что делать с твоим молчанием.
— Можно было спросить.
— Да. Можно было.
Они помолчали. На улице ветер швырнул снег в стекло.
— Пап, — сказала Катя, — вам нужна помощь? Реальная — не в смысле денег, я понимаю, что денег вы не возьмёте. В смысле врачей, документов, чего-то такого.
— Пока справляемся.
— Пока — это ключевое слово. Я хочу знать, когда это изменится. Хорошо?
Отец кивнул. Это было что-то новое в их отношениях — эта прямота, эта договорённость. Катя не была уверена, что он выполнит обещание. Но то, что он кивнул — уже что-то.
Уезжала вечером. Мать собрала ей пироги в пакет, Оля вышла проводить до подъезда.
— Кать, — сказала сестра, — я правда рада, что ты приехала.
— Я тоже.
— Ты не будешь больше… вот так? Не отвечать?
— Буду иногда. — Катя улыбнулась — не чтобы успокоить сестру, а честно. — Я не робот, Оль. Иногда мне нужно время, чтобы успокоиться.
— Я понимаю. — Оля переступила с ноги на ногу. — Слушай, я хотела сказать тебе кое-что. Я думала об этом.
— Говори.
— Если с ними что-то случится… с родителями… я не собираюсь жить в этой квартире. Ты понимаешь, что я имею в виду?
Катя посмотрела на сестру. Оля стояла под фонарём — в старой куртке, с красным от холода носом, немного нескладная, как всегда.
— Оль, не надо.
— Нет, я серьёзно. Мы можем продать её и поделить. Или что-то другое придумать. Я не хочу, чтобы из-за этого…
— Оля. — Катя взяла сестру за руку. — Спасибо. Правда. Но это не нужно сейчас обсуждать. Они живы и, даст бог, ещё долго будут живы.
— Но ты не против? Что мы поговорим потом?
— Не против.
Они обнялись на прощанье — не так, как в детстве, торопливо и вскользь, а по-настоящему. Катя пошла к маршрутке, Оля смотрела ей вслед.
В маршрутке Катя достала телефон и написала Денису: Еду. Поговорили. Нормально.
Он ответил через минуту: Пироги привезешь?
Полный пакет.
Тогда всё хорошо.
Катя убрала телефон и снова посмотрела в окно. Фонари тянулись вдоль дороги — жёлтые пятна в темноте. Она думала о том, что сказала матери: вы принимаете меня как данность. Это было правдой, и мать это знала, и именно поэтому заплакала — не из манипуляции, а из узнавания.
Самостоятельная Катя. Катя справится. Катя не обидится, не расстроится, не нуждается в объяснениях. Это было почти комплиментом — почти. А на самом деле было способом не замечать.
Она думала об этом без злости. Злость прошла ещё в прихожей, когда мать обняла её, — не потому что объятие всё исправило, а потому что Катя решила: она взрослый человек, она может выбирать, на что тратить злость. И квартира в другом городе — не лучшая цель.
***
Прошло две недели. Отец позвонил сам — первый раз за, наверное, полгода звонил первым.
— Катерина. Я тут записался к кардиологу. Ты говорила, надо провериться.
— Я рада, что ты записался.
— Ты могла бы приехать? Мать нервничает.
— Когда приём?
— В пятницу. Но ты, наверное, работаешь…
— Пап, — перебила она, — ты позвонил и попросил. Это главное. Я посмотрю, что можно сделать.
Она взяла отгул. Пришлось переносить встречу с клиентом и объяснять руководителю — неприятно, но терпимо. В пятницу утром она села в автобус с пирогами — нет, без пирогов, она сама не умела печь, — с яблоками и книгой на дорогу.
В кардиологии сидела в коридоре, пока отец был на приёме. Мать сидела рядом и молчала. Потом сказала:
— Ты всегда такая. Приедешь — и сразу всё по-другому.
— Мам, я ничего особенного не делаю.
— Делаешь. Просто не замечаешь.
Отец вышел из кабинета с листком назначений. Врач велел снизить нагрузку, принимать таблетки, прийти через месяц.
— Ничего страшного, — сказал отец. — Я же говорил.
— Ты говорил, что не нужно идти к врачу, — поправила Катя.
— Ну. Оказалось — нужно. — Он посмотрел на дочь с чем-то похожим на смущение. — Спасибо, что приехала.
Это было непривычно — слышать «спасибо» от отца. Он не был скупым на слова человеком, просто на определённые слова — да.
— Всегда рада, — сказала Катя.
***
В январе позвонила Оля — взволнованная, говорила быстро.
— Кать, тут такое дело. Мне предложили работу. Настоящую, не подработку. В центре, администратором в клинике. Не очень большая зарплата, но официально, с трудовой.
— Подожди. — Катя выключила телевизор. — Расскажи подробнее.
Оля рассказала. Клиника небольшая, частная, знакомая знакомых — но вроде нормальная. Часы удобные, добираться полчаса. Единственное — надо будет иногда задерживаться.
— Оль, это же хорошо.
— Ты так думаешь? Я боюсь.
— Ты всегда боишься. Иди.
— А родители? Я же их одних оставлю…
— Ольга. Ты в тридцать два года. Иди на работу.
Оля засмеялась — нервно, но радостно.
— Ты как всегда. Прямо и по делу.
— Это комплимент?
— Да. Честно — да.
Катя после звонка долго сидела с телефоном в руках. Думала о том, что в детстве она ненавидела, когда её называли «прямой». Это казалось способом сказать: ты неудобная, ты не смягчаешь, ты не утешаешь. А оказывается, это можно было просто принять. Взять и принять как часть себя — не недостаток, а способ быть.
Весной отец позвонил снова. На этот раз голос был другой — тихий.
— Катя. Маме плохо. Мы в скорой.
Она вышла с работы, не закончив фразу на созвоне с коллегами. Купила билет на ближайший автобус. Денис сказал: «Езжай, я всё сделаю здесь» — и она была ему за это благодарна так, что не нашла слов.
Мама была в больнице двое суток — давление, потом аритмия, потом врачи говорили что-то про обследование. Катя и Оля сидели в коридоре по очереди, потому что вдвоём в палату не пускали. Они пили кофе из автомата — ужасный, пластиковый на вкус — и разговаривали. По-настоящему, наверное, первый раз за взрослую жизнь.
— Ты помнишь, как мы маленькими прятались под кроватью? — сказала Оля. — Когда родители ругались?
— Помню.
— Ты всегда говорила: не плачь, они сейчас успокоятся. И я верила.
— Я и сама не была уверена.
— Неважно. Я верила. — Оля помешала кофе. — Ты знаешь, Кать, я думаю, что завидовала тебе. Всегда.
— Ты завидовала мне?
— Ты умела не бояться. Ну, казалось, что умела. Ты уехала — и всё, как будто легко.
— Это было не легко. Просто я не показывала.
— Я знаю. Теперь знаю. — Оля поставила стакан. — Мне жаль, что мы так долго это не говорили друг другу.
— Мне тоже.
Мать выписали через три дня. Отец встречал её у выхода — держал за руку, осторожно, как держат что-то хрупкое. Катя смотрела на них и думала, что они всё-таки умеют любить друг друга. Просто иногда это любовь, которая не знает, как распределиться на всех.
В мае Катя приехала уже просто так — не по поводу, не из-за болезни. Просто приехала.
Мать накрыла на стол. Отец рассказывал про соседа, который завёл кур на даче и теперь не знает, что с ними делать. Оля смеялась. За окном было солнце — настоящее, майское, первое тёплое.
После обеда Катя помогала матери убирать посуду. Они стояли рядом у раковины — мать мыла, Катя вытирала, как в детстве.
— Катюш, — сказала мать тихо, — я хочу, чтобы ты знала. Мы с отцом говорили. Мы хотим переписать завещание.
— Мама, не надо.
— Нет, надо. Это нечестно было. Мы не подумали, что ты… — Мать остановилась, подбирая слова. — Что ты тоже ждёшь. Что тебе тоже важно.
Катя поставила тарелку.
— Мама. Я не про квартиру обиделась. Я обиделась, что вы не поговорили со мной.
— Я понимаю. Но всё равно.
— Делайте как считаете правильным. Правда.
Мать обернулась и посмотрела на дочь — долго, по-настоящему, как будто видела впервые или как будто хотела запомнить.
— Ты хорошая, — сказала она. — Ты очень хорошая, Катя. Мы просто не всегда умели это показать.
Катя не ответила ничего. Взяла следующую тарелку и начала вытирать. Солнце падало в окно, на кафель, на мамины руки в пене. За стеной смеялась Оля. Где-то далеко, за несколькими часами дороги, её ждал Денис.
Она стояла у раковины и думала, что злость — это не конец. Что обида — это не конец. Что семья — это место, где тебя принимают как данность, и это иногда больно, но это не значит, что тебя не любят. Это значит только то, что любовь бывает неловкой, невнимательной, запоздалой — и всё равно настоящей.
Тарелки были вымыты. Мать повесила полотенце.
— Останешься ночевать? — спросила она.
Катя подумала.
— Останусь, — сказала она.
