— Какое еще море?! Вы с дуба рухнули? Тётя Галя собирается прилететь, она уже билеты купила! — выкрикнула свекровь она, тыча пальцем в сторону Ольги и своего сына Максима, которые сидели на диване, будто два школьника, пойманных за курением за гаражами.
Ольга сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она посмотрела не на свекровь, а на мужа, на его опущенную голову, на руки, бесцельно теребящие край футболки.
Максим который еще неделю назад, лежа с ней в постели, мечтал о шуме прибоя и соленых брызгах на лице и говорил низким, уверенным голосом: «В этом году только море, Оль. Только Анапа. Я уже смотрел туры. Маме скажем, что командировка», теперь не мог сказать ни слова.
— Мама, — слабо начал Максим, не поднимая глаз. — Мы же обсуждали… У Ольги отпуск только в июне, а потом проект…
— Что обсуждали? — перебила его свекровь, делая шаг вперед. Ее прическа, выкрашенная в стойкий иссиня-черный цвет, казалось, вздрагивала от негодования. — Обсуждали, что бросите стариков? Тетя Галя небось пироги всю неделю печет, соленья на стол достает, а вы тут — «море»! Она тебя, Максимка, на руках носила! Она, можно сказать, тебе вторая мать, когда я на двух работах вкалывала! И билеты уже куплены на плацкарт. Дорого, между прочим, нынче. Небось половину своей зарплаты отдала, пенсионерка.
Ольга не выдержала. Тихий, сдавленный голос вырвался у нее прежде, чем она успела обдумать слова.
— Валентина Петровна, мы эти билеты не просили ее покупать. Мы планировали…
— Планировали! — фыркнула та. — Вы, молодежь, только планировать и умеете, а жизнь проходит. Тетя Галя не молодеет. Хочет родную кровь повидать, а вы — на курорт собрались. Эгоисты!
Ольга снова посмотрела на Максима, прося взглядом: «Скажи что-нибудь. Встань, скажи, что мы взрослые люди, что у нас свои планы».
Но муж молчал, изучая узор на ковре. В его молчании была вся их пятилетняя семейная жизнь.
Молчаливое согласие переехать в эту трешку, доставшуюся от родителей, потому что «так удобнее».
Молчаливое кивание, когда Валентина Петровна одарила Ольге на день рождения нежный кремовый свитер в стиле «мисс сорок пять», приговаривая: «Тебе такое пастельное идет, а то ты все в черном ходишь».
— Когда поезд? — глухо спросил, наконец, Максим.
— Послезавтра, в одиннадцать двадцать из Москвы. Нам на семичасовую электричку надо. Чемоданы собирать давайте, а не сидеть, — распорядилась Валентина Петровна. — Увидите, как там хорошо-то летом. Воздух! Сосны! Речка. Вот там и отдохнете! А тетя Галина стряпня… Ты же, Максим, помнишь ее грибки с картошечкой?
Максим кивнул, и на его лице мелькнула слабая, виноватая улыбка. Ольга молча сжала кулаки.
Вечером, когда Валентина Петровна ушла к себе (она жила этажом ниже, в такой же трешке, что было одновременно благословением и проклятием), в квартире повисло тягостное молчание.
— Макс, — тихо сказала Ольга, стоя у окна и глядя на освещенные окна соседних домов. — Я не хочу ехать в Подмосковье на дачу твоей тетки. Я не хочу две недели слушать разговоры о болячках, о соседях и смотреть, как тетя Галя будет кормить тебя, как десятилетнего, пельменями.
— Оль, ну что поделаешь… — муж подошел сзади, попытался обнять ее, но она отстранилась. — Билеты куплены. Мама права, тетя Галя стареет. Она одна. Ей, действительно, важно. Может, я увижу ее в последний раз.
— А что мне важно? — Ольга обернулась. — Нам с тобой что важно? Мы целый год пахали, как лошади! Мы мечтали о море, Макс! Просто полежать и ничего не решать.
— Море никуда не денется, — пробормотал он, избегая ее взгляда. — В следующем году…
— В следующем году у тети Гали будет юбилей, у мамы — боль в суставах, которая «только на даче проходит», а потом, глядишь, и родится кто-нибудь, кого «непременно нужно навестить»! — голос ее сорвался на крик. — У нас нет своей жизни, Максим! У нас есть жизнь, которую за нас планирует твоя мама! Мы как марионетки!
— Не кричи, — устало сказал он. — Мама нас может услышать. Внизу хорошо слышно.
Эти слова стали последней каплей. Ольга схватила с дивана подушку и изо всех сил швырнула ее в стену.
— Да пусть слышит! Пусть вся улица слышит! Я не хочу! Я не поеду!
Она выбежала из комнаты, хлопнула дверью в спальню и заперлась. Всю ночь Ольга не спала, глядя в потолок и слушая, как муж ворочается на диване в гостиной.
Утром Валентина Петровна явилась, как всегда, без звонка — у нее был свой ключ. Она принесла пакет с только что испеченными булочками.
— Ну что, собрались? Оленька, ты глаза-то приведи в порядок. На людей посмотреть страшно будет. Не спала что? Зря переживаешь, отдохнешь у тети Вали, как следует. Я тебе валерьянки перед сном дам.
Ольга молча взяла чашку кофе. За ночь она приняла решение, что поедет. Но это будет ее последняя капитуляция.
*****
Тетя Галя, она же Галина Семеновна, встретила их на крошечном вокзале станции «Заречная».
Маленькая, сухонькая, с лицом, изборожденным морщинами и невероятно сильными, цепкими руками.
Она обняла Максима, расцеловала Валентину Петровну, потрепала Ольгу по щеке, назвав «городской недокормыш», и повезла на старенькой «шестерке» в деревню.
Дом, действительно, оказался на отшибе, у самого леса. Старый, бревенчатый, пахнущий древесной смолой, сушеными травами и мышами.
Тишина здесь была оглушительной после московского гула. И эта тишина угнетала Ольгу еще больше.
Дни потекли по заведенному тетей Валей распорядку: подъем в семь, обильный завтрак, обсуждение, «чем бы таким заняться», приготовление еще более обильного обеда, послеобеденный сон, прогулка до речки (где Ольга куталась в палантин, пока Максим под восторженные возгласы матери и тети купался в ледяной воде), ужин и просмотр старого DVD с советскими комедиями.
Разговоры вертелись вокруг урожая, цен в магазине, воспоминаний о молодости и бесконечных перечислений знакомых, о которых Ольга не знала ровным счетом ничего.
Женщина пыталась уединиться, уходила с книгой на крыльцо, но через пять минут к ней непременно подсаживалась либо свекровь с вязанием, либо тетя Галя с лукошком, которое «надо перебрать».
— Оленька, не грусти, — как-то вечером сказала тетя Галя, разливая чай из самовара. — Ты на природу-то посмотри. Какая благодать! Какое море с этим сравнится? Море — оно соленое, шумное, людей тьма. А тут — благодать.
— Я не грущу, — автоматически ответила Ольга.
— Грустишь, вижу. Тебе Максимка внимания мало уделяет. Он у нас мужчина серьезный, в делах. А ты его жалей и понимай.
Ольга лишь стиснула зубы. Максим в этой поездке казался другим человеком — расслабленным, простоватым, с удовольствием погрузившимся в детство.
Он ходил с тетей Галей за грибами, ходил с матерью по ягоды, чинил забор и говорил местным, растягивая слова: «Здесь я в детстве каждое лето проводил».
Перелом наступил на девятый день. После ужина Валентина Петровна разложила на столе фотографии — старые, пожелтевшие, из картонной коробки.
— Ой, смотри, Максимка, это ты на даче у дяди Коли, помнишь? Тебе три года. А это мы с тетей Галей в Геленджике, семьдесят восьмого года. Вот это да! Море-то какое! — она с ностальгией вздохнула.
Ольга, мывшая посуду на кухне, замерла. Море… Они с Максимом так и не увидели его в этом году.
— Мама, а почему вы больше не ездили? — спросил Максим, листая снимки.
— Да время такое было, денег почти не было, потом ты родился… А потом как-то и привыкли. Да и ответственность за дом, за хозяйство, за родных. Не до курортов.
Валентина Петровна сказала это без тени сожаления. И в этот момент Ольга поняла разницу.
Для нее, выросшей в семье, где поощрялась самостоятельность, море было мечтой, наградой, свободой.
Для Валентины Петровны и тети Гали — непозволительной, эгоистичной роскошью, почти предательством по отношению к кругу своих обязанностей.
И они не просто жили по этим правилам — они искренне считали их единственно верными.
На следующее утро Ольга проснулась с четкой, холодной мыслью. Она больше не будет бороться с Валентиной Петровной.
— Максим, — сказала она ему, когда они пошли к реке чуть в отдалении от матерей. — Когда мы вернемся, я съеду.
Он остановился, пораженный ее словами.
— Что? Куда?
— Сначала к подруге. Потом найду съемную квартиру. Мне нужно пожить одной.
— Из-за этой поездки? — в его голосе зазвучало неподдельное недоумение и обида. — Ну вот, я же знал, что ты не понимаешь! Это же семья, Ольга!
— Это твоя семья, — тихо, но очень четко ответила она. — А я хочу создать нашу. Но для этого ты должен выбраться из-под юбки матери. И я не уверена, что ты это можешь.
— Ты преувеличиваешь! Мама просто заботится…
— Она решает, где нам отдыхать, что мне носить! Она живет этажом ниже и приходит без звонка! Где ты? Где ты в этих решениях?
Мужчина молчал, смотря куда-то поверх ее головы, в кроны сосен. Его лицо выражало растерянность и детскую злость.
— И что, проще сбежать? — наконец, бросил он.
— Да, — честно сказала Ольга. — Пока что — да. Проще. Я устала кричать в стену. Кричать на тебя, который не слышит.
Больше они в тот день не разговаривали. Обратная дорога в Москву была еще ужаснее, чем из Москвы.
Валентина Петровна болтала о том, как хорошо они отдохнули, как поправились, как полезна такая смена обстановки.
Она не чувствовала ледяной тишины между сыном и невесткой. Максим молчал, уткнувшись в телефон. Ольга смотрела в окно.
Войдя в квартиру, женщина, не раздеваясь, прошла в спальню и вытащила чемодан. Максим стоял в дверях.
— Ты это серьезно?
— Абсолютно.
— И что я скажу маме?.
— Вот видишь, твой первый вопрос — не «что будет с нами», а «что я скажу маме». Это и есть ответ, Максим, — усмехнулась Ольга.
Она стала складывать вещи. Когда чемодан был готов, Ольга выкатила его в прихожую.
Дверь с этажа ниже щелкнула, послышались шаги. Валентина Петровна, как всегда, чувствовала момент. Она вошла, неся тарелку с пирогом.
— Я думала, вы с дороги голодные… Оленька, ты куда собралась?
Ольга взглянула на нее, потом на бледное лицо мужа.
— Я ухожу, Валентина Петровна, — сказала она спокойно. — Мне нужно пожить отдельно.
Лицо свекрови исказилось от изумления, которое быстро сменилось гневом и болью.
— Что? Из-за поездки? Да как ты смеешь! Мы тебя в семью приняли, как родную! Максим, ты что же молчишь?!
Максим открыл рот, но не издал ни звука. Он смотрел то на мать, то на жену, будто разрываясь на части. Ольга взялась за ручку чемодана.
— До свидания, Максим. Позвони, если… если захочешь поговорить. Не как сын Валентины Петровны, а как мой муж.
Она вышла в подъезд, толкая перед собой чемодан. За ее спиной раздался крик Валентины Петровны, полный негодования и боли.
Около недели Ольга жила у подруги. Максим за это время ни разу не позвонил ей и не написал.
С горечью женщина поняла, что он сделал свой выбор. Не ставя его в известность, Ольга подала на развод.
Через месяц супруги развелись, и женщина одна поехала на море.
