– Мама летит с нами, – сказал Игорь и поставил третий чемодан на тележку.
Я стояла посреди зала вылетов с посадочным талоном в руке и смотрела на этот чемодан. Бордовый, с оторванной биркой. Я его узнала – Валентина Петровна таскала его на каждый семейный выезд.
Семь лет я жила с этим человеком. И семь лет его мать появлялась там, где её никто не звал.
– Подожди, – я подняла руку. – Какая мама? Мы обсуждали эту поездку два месяца. Ты ни разу не говорил про маму.
Игорь не смотрел на меня. Он возился с ручкой чемодана, которая заедала.
– Она вчера позвонила. Плакала. Говорит, совсем плохо ей. Депрессия. Врач сказал – смена обстановки нужна.
– Вчера, – повторила я.
– Ну да. Я не мог ей отказать. Ты же понимаешь.
Я посмотрела на табло. До регистрации оставалось сорок минут. Рейс на Анталью, который я выбирала в январе. Отель, который я сравнивала три вечера подряд, пока Игорь смотрел футбол. Трансфер, который я бронировала сама, потому что «тебе же нравится всё организовывать».
И вот сейчас, посреди этого шума с объявлениями рейсов и визгом чьего-то ребёнка, мне сообщают, что мой отпуск – уже не мой.
– Ты мог предупредить хотя бы за день, – сказала я.
– Ну вот, начинается, – он наконец выпрямился и посмотрел на меня так, будто я была проблемой. – Я думал, ты нормально отнесёшься. Она же не чужой человек.
Валентина Петровна стояла у колонны метрах в десяти. Делала вид, что рассматривает витрину дьюти-фри. Но я видела – она наблюдала за нами. И губы у неё были поджаты. Так она всегда делала, когда готовилась к бою.
Я убрала посадочный в сумку. Не потому что смирилась. А потому что мне нужно было подумать.
Первый раз это случилось через полгода после свадьбы. Мы собрались в Петербург на четыре дня. Билеты на «Сапсан» были куплены за месяц. Я забронировала квартиру на Мойке, нашла ресторан с видом на канал, даже купила новое платье.
За два дня до отъезда Валентина Петровна позвонила Игорю и сказала, что у неё «скачет давление». Игорь отменил поездку. Я потеряла двенадцать тысяч за невозвратную бронь.
Через неделю свекровь выложила в «Одноклассники» фотографию со дня рождения подруги. На фото она танцевала. С шариком в руке.
Второй раз – через год. Мы планировали Калининград. За три дня до вылета – «сердце прихватило». Игорь купил маме лекарства, привёз продукты, остался на выходные у неё. Я полетела одна. Двойной номер в отеле на одну. Четырнадцать тысяч переплаты.
Третий раз – Сочи. Та же схема. «Плохо себя чувствую». Игорь: «Давай возьмём маму, ей полезно море». Я согласилась. И пожалела. Валентина Петровна заняла балкон с видом на море, потому что «мне воздух нужен». Мы с Игорем жили в номере, выходящем на парковку. Она выбирала ресторан. Она решала, когда завтракать. Она будила нас в семь утра стуком в дверь: «Кто до обеда спит, тот жизнь проспит!»
Семь дней я была обслуживающим персоналом при Валентине Петровне. Крем от солнца принеси. Полотенце постели. Воду без газа, но не из магазина, а из того киоска, который на набережной, в пятнадцати минутах ходьбы.
Четвёртый раз – Турция, год назад. Опять «депрессия». Опять «возьмём маму». Я тогда сказала «нет». Впервые за шесть лет сказала «нет». Игорь летел с матерью. Я осталась дома.
Он потом месяц разговаривал со мной сквозь зубы. Валентина звонила каждый вечер и передавала трубку Игорю: «Поговори с женой. Она же одна там, бедная». С интонацией, от которой хотелось выбросить телефон в окно.
И вот теперь – пятая попытка. Анталья. Билеты, которые я покупала в январе, когда были скидки. Отель «четыре звезды», выбранный после сорока отзывов. Я даже турецкий разговорник скачала.
А у колонны стоит Валентина Петровна с поджатыми губами и бордовым чемоданом.
Я подошла к Игорю, который уже двигался к стойке регистрации.
– Билет ей ты на какие деньги купил?
Он замялся.
– На общие, – сказал тихо.
– На общие, – повторила я. – На нашу карту.
– Лен, ну это же мама. Не чужой человек. Я потом верну.
Я достала телефон. Открыла банковское приложение. Списание – тридцать восемь тысяч четыреста рублей. Вчера, в двадцать три пятнадцать.
Пока я спала.
– Тридцать восемь тысяч, – сказала я. – Без моего ведома. В одиннадцать вечера.
– Ты бы всё равно не согласилась, – ответил он. И на секунду сам испугался того, что сказал.
Я убрала телефон.
Четыре отпуска. Один – отменён. Два – с его матерью, которая превращала каждый день в караул. Один – он улетел без меня. И каждый раз – мои деньги. Мои нервы. Моё время.
Если сложить все потери – невозвратные бронирования, переплаты за одноместные номера, отменённые билеты – набиралось тысяч восемьдесят пять. Может, больше. Я как-то считала на салфетке после бокала вина и бросила на половине, потому что стало тошно.
– Четыре отпуска, Игорь. Четыре раза за три года – ровно перед вылетом. И каждый раз – «депрессия».
– У неё правда депрессия, – сказал он.
Валентина Петровна подошла к нам. Видимо, решила, что пора.
– Леночка, – она улыбнулась. Улыбка была аккуратная, для публики. – Спасибо, что берёте меня. Мне так плохо последнее время. Врач сказал – море или таблетки. Я выбрала море.
Она засмеялась. Я не засмеялась.
– Валентина Петровна, – сказала я. – Я рада, что вам нужно море. Но мне бы хотелось узнавать о таких вещах раньше, чем за сорок минут до регистрации.
Лицо её изменилось. Губы поджались. Вот оно. Я это выражение знала наизусть.
– Игорь, – она повернулась к сыну. – Я же говорила, что не надо. Я же говорила, что она не поймёт.
– Мам, всё нормально, – Игорь встал между нами, как всегда. Буфер. Подушка безопасности. – Лена просто устала.
– Я не устала, – сказала я. – Я в отпуск лечу. Вернее, летела.
Валентина Петровна приложила руку к груди.
– Мне плохо, – сказала она. – Сердце.
Игорь тут же схватил её за локоть.
– Мам, сядь. Сядь, я воды куплю.
Он убежал к автомату. Мы остались вдвоём – я и Валентина Петровна. Она сидела на железной скамейке и смотрела на меня снизу вверх. Рука по-прежнему лежала на груди. Но пульс на шее был ровный. Я видела. Спокойный такой пульс, размеренный.
– Тамара Николаевна, ваша соседка, – сказала я, – видела вас в среду на танцах в ДК. Вы ещё потом в бассейн ходили.
Валентина Петровна убрала руку с груди. Быстро. Как будто обожглась.
– Тамара – сплетница, – сказала она.
– Может быть. Но «Одноклассники» – нет. Вы сами выложили фото из бассейна. Позавчера.
Она молчала. Потом подобрала губы ещё плотнее и сказала:
– Ты меня проверяешь?
– Нет. Я просто замечаю.
Вернулся Игорь с бутылкой воды. Валентина Петровна тут же снова приложила руку к груди.
– Мне лучше, сынок. Спасибо. Просто нервы. Из-за обстановки.
«Из-за обстановки» – это значило «из-за твоей жены».
Игорь посмотрел на меня. Тем взглядом, который я за семь лет выучила до запятой. Смесь просьбы и упрёка. «Ну не надо, Лена. Ну потерпи. Ну ради меня».
– Лен, – сказал он. – Ну давай просто полетим. Втроём. Нормально будет.
– Нормально не будет, – ответила я. – Не было ни разу. И ты это знаешь.
– Ты эгоистка, – сказала Валентина Петровна. Уже без всякой публичной улыбки. – Мать мужа болеет, а ты ей в море отказываешь.
Я почувствовала, как скулы стянуло. Челюсть сжалась сама.
Игорь отвёл меня к окну. Подальше от матери.
– Послушай, – он говорил быстро, тихо, оглядываясь. – Я знаю, что надо было раньше сказать. Виноват. Но сейчас-то что делать? Билет куплен. Она здесь. Не выгонять же её.
– Ты мог сказать вчера вечером, – ответила я.
– Ты бы скандал устроила.
– А сейчас что происходит?
Он потёр лоб.
– Лен. Ну давай так. Она будет отдельно. Я с ней поговорю. Она не будет лезть.
Я смотрела на него и думала о том, что он это говорил перед Сочи. Слово в слово. «Она не будет лезть». Валентина Петровна тогда в первый же день переставила мою косметику с полки в ванной, потому что «мне неудобно тянуться, а ты молодая, нагнёшься».
– Четыре раза ты мне это обещал, – сказала я. – Четыре.
– Ну а что ты предлагаешь?
Я молчала. В голове крутились цифры. Тридцать восемь тысяч за её билет. Мой билет – сорок два. Отель – оплачен, невозвратный. Трансфер – оплачен.
– Я предлагаю, чтобы ты отвёз маму домой и мы полетели вдвоём, – сказала я.
Игорь отступил на шаг. Как будто я его ударила.
– Ты серьёзно?
– Вполне.
– Она расплачется. Она весь вечер собиралась. Она ради этого в парикмахерскую ходила.
– А я ради этого с января деньги откладывала.
Он помолчал. Потом сказал:
– Не могу. Она мне мать.
Я кивнула.
– А я тебе жена. Семь лет.
Он посмотрел на мать. Она сидела на скамейке, сжимая бутылку воды, и смотрела на нас через весь зал. Потом он посмотрел на меня.
И я увидела, как он выбирает. По глазам. Это заняло секунды три. Может, четыре.
– Лен, – сказал он. – Или мама летит с нами, или я вообще никуда не еду. Не могу я её вот так бросить. Она больная женщина.
Ногти впились в ладони. Я не заметила, когда сжала кулаки.
Четыре отпуска. Семь лет. Тридцать восемь тысяч со счёта без спроса. Танцы в среду. Бассейн в пятницу. «Больная женщина».
– Хорошо, – сказала я.
И развернулась.
Не к стойке регистрации. К стойке возврата.
Очередь была небольшая – три человека. Я стояла и чувствовала, как бешено колотится сердце. Ладони были мокрые. Посадочный талон мялся в кулаке.
– Лена! – Игорь догнал меня. – Ты что делаешь?
– Сдаю билет.
– Какой билет? Свой?
– Свой.
Он моргнул. Несколько раз. Как будто не мог обработать информацию.
– Подожди. Ты хочешь сказать, что ты не летишь?
– Именно.
– Из-за мамы?
Я повернулась к нему.
– Из-за того, что ты купил ей билет на мои деньги. Ночью. Не спросив. Из-за того, что это пятый раз. Из-за того, что у «больной женщины» – фото из бассейна позавчера. И из-за того, что ты только что выбрал. И выбрал не меня.
Он стоял с открытым ртом.
К нам подбежала Валентина Петровна. Оказывается, она прекрасно себя чувствовала – пробежала через ползала без одышки.
– Что здесь происходит? – спросила она.
– Лена сдаёт билет, – сказал Игорь.
Валентина Петровна посмотрела на меня. Впервые за семь лет я увидела в её глазах растерянность.
– Ты нас бросаешь? – спросила она.
– Нет. Я лечу в отпуск. Только домой. К своему дивану. К своему холодильнику. К тишине.
– Игорь, скажи ей что-нибудь! – Валентина Петровна повернулась к сыну.
– Лена, – сказал он. – Ты же понимаешь–
– Нет, – перебила я. – Не понимаю. Первый раз за семь лет – не понимаю.
Подошла моя очередь. Девушка за стойкой посмотрела на мой паспорт, на билет, на моё лицо.
– Возврат? – спросила она.
– Возврат, – ответила я.
Тариф был частично возвратный. Мне вернули двадцать три тысячи из сорока двух. Девятнадцать тысяч – в никуда. Но мне было всё равно.
Я положила деньги на карту, убрала паспорт в сумку. Повернулась к Игорю.
– Хорошего отдыха. Обоим.
И пошла к выходу.
За спиной Валентина Петровна что-то говорила. Я не слышала. В ушах гудело, как будто я проезжала через тоннель. Ноги несли сами.
На улице было прохладно. Июньское утро, ещё не прогрелось. Я вызвала такси, села на лавочку у входа и уставилась на дорогу.
Пальцы ещё подрагивали. Но внутри было пусто. Не плохо. Не хорошо. Пусто. Как комната, из которой вынесли мебель.
Такси приехало через восемь минут. Я села на заднее сиденье, назвала адрес подруги. Не домой. Домой я пока не могла.
Водитель попался молчаливый. Ехали без музыки. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо заправки и торговые центры и думала о том, что впервые за семь лет мне не нужно ни с кем соглашаться.
У Наташки я прожила три дня. Спала, ела, смотрела сериалы. Телефон отключила в первый вечер.
Когда включила – семнадцать пропущенных от Игоря. Три голосовых. Одно от Валентины Петровны.
Голосовое от Игоря номер один: «Лена, ну ты чего. Мы уже в самолёте. Позвони».
Голосовое номер два: «Мы прилетели. Мама устала. Номер нормальный. Позвони, я волнуюсь».
Голосовое номер три: «Лена, это уже не смешно. Я не могу тут с мамой один. Она меня замучила. Позвони».
Голосовое от Валентины Петровны: «Леночка, я не знаю, что ты себе надумала, но Игорь очень расстроен. Ты должна была лететь с нами. Мне тут плохо одной с ним, он же ничего не умеет».
Я переслушала последнее сообщение дважды. «Мне тут плохо одной с ним». Вот оно. Семь лет в одной фразе.
Прошло две недели. Игорь вернулся загорелый. Валентина Петровна рассказывает соседкам и подругам, что я «бросила мужа прямо в аэропорту». Что «у неё характер ужасный» и «бедный Игорёк намучился с такой женой».
Игорь звонит каждый день. Говорит: «Приезжай домой, поговорим». Но не извиняется. Ни разу за эти две недели он не сказал: «Я был неправ».
Я живу у подруги. Сплю на раскладном диване. Хожу на работу. Вечером сижу на балконе с чаем и думаю.
Мне тридцать восемь лет. У меня есть профессия, руки, голова. А ещё – девятнадцать тысяч рублей, которых уже не вернуть. И семь лет, которых тоже.
Подруга говорит: «Молодец, что ушла. Давно надо было». Мама говорит: «Лена, ну зачем ты так. Можно было потерпеть, полетели бы втроём, мало ли». Сестра говорит: «Ты его потеряешь». А коллега Маринка сказала: «Ну ты даёшь. Из-за свекрови отпуск себе сломала. Себе, не ей».
И я правда не знаю.
