– Риточка, ты бы купальники пока не срезала с бирок, – сказала свекровь, прижимая к груди тонометр. – Вдруг вам всё-таки придётся отдать деньги на лечение, а не на свои пляжи.
Она произнесла это так буднично, будто речь шла не о наших с Максимом накоплениях за два года, а о пачке печенья из супермаркета. Я стояла посреди спальни с открытым чемоданом, держала в руках ярко-синий купальник и сначала даже не поняла, что именно услышала. Только пальцы сами собой сжали ткань так, что белые полосы от косточек легли на ладонь.
До майского отпуска оставалось девять дней. Девять. Я считала их не хуже школьницы перед каникулами. Два года мы с мужем никуда не выбирались дальше дачи его матери. Два года я слушала: «Сейчас не время», «Давай поднакопим», «Маме надо помочь», «У тебя и так работа сидячая, ты не устала». И вот наконец на общем счёте лежало двести десять тысяч рублей. Не с неба упали. Не премией свалились.
Двести десять тысяч мы собирали восемнадцать месяцев. Я откладывала по двадцать пять тысяч с каждой зарплаты, иногда по двадцать, когда не получалось. Максим обещал столько же, но у него вечно находились то шины, то страховка, то подарок матери, то ремонт её стиральной машины. В итоге из этих двухсот десяти тысяч мои сто пять тысяч были железно мои.
Каждая тысяча — с переработок, с дурацких ночных авралов в логистике, когда я в декабре сидела на кухне до двух ночи и сводила рейсы по четырём регионам.
– Какое лечение? – спросила я.
Надежда Викторовна тяжело опустилась на край нашей кровати, как актриса на кульминации второго акта, и положила перед собой цветной буклет. На обложке — бассейн, халаты, горы и улыбающаяся женщина лет пятидесяти с идеальным каре.
– Кардиосан, – выдохнула она. – Минеральные воды. Специализированный санаторий. Кардиология. Гипертония. Сосуды. Мне Тамара Семёновна посоветовала. Она туда после инсульта ездила. Говорит, на ноги поставили.
Я опустила купальник в чемодан. Буклет уже лежал на кровати, раскрытый на странице с ценами. Сто пятьдесят пять тысяч рублей. Десять дней. Улучшенный номер. Три питания. СПА-зона без ограничений. Грязевые обёртывания. Соляная пещера. Термальный бассейн. Лечебный массаж. Косметологические процедуры по записи. Кардиолога я пока не увидела.
– А причём тут наши деньги? – спросила я.
– Ну как причём? – Надежда Викторовна даже обиделась. – Максим сказал, что вы на что-то копите. А мне врачи уже давно твердят: надо восстанавливаться, надо беречь сердце. Но я же не эгоистка. Думаю, молодые, конечно, важнее. Только если со мной что случится, вы потом себе этого не простите.
Она тихо всхлипнула и поднесла к глазам бумажную салфетку. Не настоящие слёзы. Сухая, очень аккуратная подводка даже не смазалась. Я видела этот номер уже не первый раз. За прошлый год она трижды «умирала» ровно перед тем, как ей было что-то нужно. Один раз — когда Максим не смог отвезти её на рынок за норковой шапкой для зимы. Тогда давление «подскочило» до «ужасных цифр», но ровно через сорок минут, когда он купил эту шапку и привёз домой, давление куда-то делось вместе с болью в сердце. Второй раз — перед её поездкой в Подмосковье на юбилей одноклассницы, когда ей внезапно понадобился новый чемодан на колёсиках за одиннадцать тысяч. И третий — перед заменой старого телевизора, потому что «старый шумит, а у неё от нервов аритмия».
Я сложила руки на груди.
– Надежда Викторовна, мы не обсуждали это с Максимом. И деньги уже запланированы.
– Вот-вот, – кивнула она. – Запланированы на песочек, шезлонги и коктейли. А мать, значит, как-нибудь с давлением перебьётся. Ничего. Я привыкла.
В дверях появился Максим. Вид у него был виноватый, а это никогда не означало ничего хорошего.
– Мам, не начинай, – сказал он мягко. – Рита только с работы пришла.
– А когда мне начинать? Когда меня вперёд ногами вынесут? – тут же взвилась свекровь. – Я, между прочим, сорок лет отдала семье. А теперь, выходит, на восстановление у вас денег нет.
– Максим, – я повернулась к мужу, – ты знал, что твоя мама пришла к нам за нашими отпускными?
Он не ответил сразу. Вот это молчание и было самым честным ответом.
Вообще-то я радовалась этому отпуску так, как будто мы не в Турцию собирались на десять дней, а в космос. С ноября я смотрела фотографии отеля, читала отзывы, спорила сама с собой, брать ли экскурсию на яхте, и представляла, как просто лежу у воды и никому ничего не должна. Два года без нормального отдыха — это много. Слишком много. В две тысячи двадцать пятом мы вообще не уехали никуда, потому что у свекрови «случился кризис» ровно в те выходные, когда мы собирались бронировать поездку. Тогда Максим отдал ей семьдесят тысяч на обследование. Потом выяснилось, что часть этих денег ушла на новый холодильник, потому что «старый после скачка напряжения гудел и мешал ей спать».
– Рит, – Максим сделал шаг в комнату, – давай спокойно. Мама не просит всё. Там можно, может, часть…
– Сто пятьдесят пять тысяч — это не «часть», – перебила я. – Это почти весь наш отпуск.
– Это санаторий, – быстро вставила Надежда Викторовна. – Не отдых. Не путай.
Я взяла буклет и пробежалась глазами по страницам ещё раз. На одной была женщина в белом халате с фонендоскопом. На пяти остальных — спа, шведский стол, сауна, бассейн и какие-то розовые коктейли у лежаков.
– Где тут санаторий? – спросила я. – Я вижу спа-отель. Термальные бассейны. Пилинг тела. Аромаритуалы.
– Ну а что? Сердце тоже человек, ему тоже нужен покой, – отрезала свекровь.
Я уже хотела сказать что-нибудь резкое, но сдержалась. Не в первый раз. Вдохнула. Выдохнула.
– Мы это обсудим без вас, – сказала я и положила буклет на тумбочку. – Потом.
Надежда Викторовна встала так медленно, будто у неё и правда каждый шаг был подвигом.
– Я всё поняла, – сказала она дрожащим голосом. – Не нужна вам живая мать. Поняла.
И вышла. Тонометр, конечно, не забыла.
Когда за ней закрылась дверь, я повернулась к Максиму.
– Ну?
– Что «ну»?
– Ты правда обсуждал с ней наши деньги?
– Рит, не заводись. Мама просто спросила. Я сказал, что посмотрим.
– Что посмотрим? Как мы отменим отпуск ради её бассейна с гидромассажем?
– Это не бассейн. Это лечение.
– Лечение в улучшенном номере за сто пятьдесят пять тысяч? Ты сайт вообще открывал?
– Какой сайт?
Я показала на буклет.
– Вон название. Открой и посмотри.
Он не открыл. Сразу. Не потому, что не мог. Потому что не хотел. Потому что тогда пришлось бы признать: мать опять разводит его как мальчишку.
В тот вечер я сама нашла этот «санаторий». На сайте первым делом вылез баннер: «Весенний релакс-пакет для прекрасных дам 55+». В пакет входили массаж лица, обёртывания, соляная комната и ужин с живой музыкой. Кардиолог был где-то в разделе «допуслуги». Туда надо было нажимать отдельно. И стоил он, между прочим, две тысячи восемьсот за консультацию.
Я скинула ссылку Максиму в мессенджер.
Он прочитал. Ответил через двадцать минут.
«Ну и что? Ей всё равно надо отдохнуть».
Вот тогда я впервые почувствовала не раздражение. Не злость. Холод. Такой ровный, неприятный, который расходится от груди в плечи и заставляет смотреть на человека напротив как на чужого.
Следующие три дня Надежда Викторовна давила на совесть методично, как капля на камень. Утром звонила Максиму и жаловалась на тахикардию. Днём присылала фото тонометра. Вечером приходила к нам с брошюрой, будто мы могли передумать от количества показов. На четвёртый день она притащила справку. Синюю печать я увидела сразу, а диагноз — нет. В поликлинике ей написали «рекомендуется санаторно-курортное лечение по профилю сердечно-сосудистой системы». Всё. Ни срочности, ни угрозы, ни направления именно туда, в этот премиальный отель.
Я сидела на кухне, резала овощи на салат и слушала, как она вздыхает.
– Вон у Нины Петровны сын как поступил, – говорила свекровь. – Машину продал, а мать отправил на воды. А мои… ну что мои. У моих отпуск важнее.
– Ваши? – переспросила я. – Это вы сейчас нас как собственность называете?
– Не цепляйся к словам, Рита, – вмешался Максим.
– А ты не сиди молча.
Я положила нож. Лук пах резко, слёзы щипали глаза, но плакать мне не хотелось. Хотелось швырнуть эту деревянную доску в стену и посмотреть, что у них дрогнет быстрее — совесть или лоб.
– Давай конкретно, Максим. Что ты предлагаешь?
Он почесал переносицу. Этот жест я уже ненавидела. Значил: «Сейчас я скажу гадость, но постараюсь сделать вид, что это компромисс».
– Может, правда маме поможем, а сами поедем куда-нибудь попроще? На дачу. Или в Подмосковье на пару дней. Не обязательно же Турция.
Я молча уставилась на него.
– Два года я откладываю деньги, – сказала я. – Два года. Сто пять тысяч моих. Ты предлагаешь мне вместо моря поехать к твоей матери на дачу, потому что ей захотелось шведский стол и термальную воду?
– Не передёргивай.
– Это ты не передёргивай. У нас уже был такой «компромисс» в прошлом году. Помнишь? Ты отдал ей семьдесят тысяч, а мы жарили шашлыки под дождём в её СНТ.
Свекровь всплеснула руками.
– Господи, какая ты злопамятная!
– Нет, Надежда Викторовна. Я просто умею считать.
И я действительно умела. Семьдесят тысяч в прошлом году. Двенадцать тысяч на «срочные лекарства» осенью, после которых внезапно появился новый золотой браслет. Девятнадцать тысяч в декабре «на хорошего врача», которые ушли на новый матрас. И вот теперь сто пятьдесят пять тысяч на санаторий с аромаваннами.
Максим поморщился.
– Рит, ну не при маме же.
– Почему? При маме как раз надо. Вы оба считаете, что мой отпуск — это лишнее. Тогда давайте называть вещи своими именами.
Свекровь поднялась.
– Не надо мне ваших денег, – сказала она оскорблённо. – Я ещё не нищенка. Максим, пойдём. Не могу я слушать, как твоя жена меряет всё рублями.
И ушла. Через минуту из прихожей донёсся театральный шёпот:
– Давление опять поднялось. Я сейчас упаду.
Максим, конечно, бросился за ней.
Я осталась на кухне одна. Салат лежал недорезанный. На доске блестела половинка огурца. И вдруг я поняла, что за все эти годы у меня накопилось не столько усталости, сколько злого стыда. Перед собой. Потому что каждый раз я соглашалась на «ладно, не будем ссориться». Каждый раз отступала на шаг, на два, на десять. А потом сама же удивлялась, почему они заходят дальше.
Ночью, когда Максим уже спал, я достала чемодан и начала складывать вещи. Не потому что собиралась уехать завтра. Просто мне нужно было услышать звук молнии. Такой обычный звук, бытовой. Как доказательство, что у меня вообще-то есть свои планы. Своя жизнь. Свой отпуск.
Максим перевернулся на другой бок и сонно спросил:
– Ты чего?
– Летние вещи перебираю.
– А-а…
Он снова заснул. А я застегнула внутренний карман чемодана и почему-то подумала: если меня опять попробуют выставить дурой, я всё-таки уеду. Одна, не одна — уеду.
На Первомай Надежда Викторовна собрала у себя родню. Стол на веранде, шесть салатов, мясо, торт «Наполеон» из ближайшей кулинарии и бесконечное «ну что вы как не свои». Было восемь человек. Сестра свекрови с мужем, двоюродная племянница, соседка «как родная», мы с Максимом и, конечно, сама хозяйка вечера в бежевом кардигане и с лицом человека, который заранее знает, где будет аплодисмент.
Я не хотела ехать. Правда. Но Максим с утра стоял в коридоре и уговаривал:
– Давай без войны. Просто посидим пару часов и уедем.
Пару часов не вышло.
Сначала свекровь рассказывала всем про давление. Потом про «эти современные семьи, где дети забывают о родителях». Потом плавно перешла к теме отдыха.
– Я вот, – сказала она, поправляя салфетку на коленях, – в санаторий бы с радостью поехала. Врач прямо настаивает. Но что ж. У молодых нынче приоритеты другие. Им бы пузо на солнышке греть.
Сестра свекрови охнула:
– Это ты про кого?
– Да про кого же ещё, – с деланым смирением улыбнулась Надежда Викторовна. – Копили-копили, а на мать денег жалко. Я ведь не шубу прошу. Я здоровье спасти прошу.
Все взгляды повернулись ко мне. Вот так просто. Одной фразой она вынесла меня на середину комнаты и повесила табличку: «Жадная невестка». Я отложила вилку.
– Надежда Викторовна, – сказала я, – не надо врать. Вы просите не на лечение, а на спа-отель за сто пятьдесят пять тысяч.
– Это санаторий!
– С термальным бассейном, косметологией и пакетом «Весенний релакс». Я сайт видела.
Племянница прыснула в кулак. Сестра свекрови нахмурилась.
– Ну а что такого, если человеку хочется комфорта? – тут же завелась хозяйка. – Я что, всю жизнь не заслужила?
– Заслужили. Но не на мои деньги.
Вот тут Максим толкнул меня коленом под столом.
– Рита, хватит.
– Нет, не хватит, – ответила я. – Потому что надоело слушать, будто я отказываю больному человеку в помощи. Если нужен врач — давайте искать врача. Если нужны обследования — оплачивайте обследования. Но отменять наш отпуск ради вашего люкса я не буду.
– Наш? – свекровь прищурилась. – А деньги-то на счёте у Максима. Вот и видно, кто в доме хозяин.
Эта фраза ударила меня куда больнее, чем все разговоры про жадность. Не потому, что счёт правда был оформлен на мужа. Мы открывали его вместе, просто тогда ему было «удобнее через свой банк». Я согласилась. Мне и в голову не пришло, что когда-нибудь это будет использовано как аргумент против меня.
– Значит, вот как, – сказала я тихо.
– А как? – свекровь уже почти улыбалась. – Что внесла, то и вернут. Никто твоё не отбирает.
– Конечно, не отбираете. Просто сначала тратите, а потом объясняете, почему это правильно.
Максим побледнел.
– Рита, перестань.
– Нет, Максим. Теперь ты мне ответь при всех. Ты собираешься оплачивать ей путёвку с нашего счёта?
Он молчал три секунды. Пять. Семь. Для остальных, может, это был просто неловкий момент. Для меня — приговор. Потому что если бы он не собирался, он бы сказал сразу. А он молчал. И свекровь молчала тоже. С этим своим почти победным выражением лица, которое я теперь не забуду никогда.
Я встала из-за стола.
– Спасибо за угощение, – сказала я. – Аппетит у меня закончился.
– Вот, пожалуйста, – бросила мне в спину свекровь. – Истерика на ровном месте. Всё из-за моря своего.
Я обернулась уже в дверях.
– Не из-за моря, Надежда Викторовна. Из-за того, что вы решили, будто мою жизнь можно отменять по щелчку.
В машине обратно Максим всю дорогу молчал. Потом сказал:
– Ты специально при людях это устроила?
– А она специально при людях выставила меня сволочью?
– Можно было дома поговорить.
– С кем? С тобой? Ты дома тоже молчишь.
Он ударил ладонью по рулю.
– Потому что я между двух огней!
– Нет, Максим. Ты не между огней. Ты на стороне матери. Просто хочешь, чтобы я это приняла молча.
После этих слов мы дома не разговаривали почти сутки. Он хлопал дверцами шкафов, шумно ставил кружку в раковину, отвечал односложно. Я работала. Параллельно проверила счёт. Двести десять тысяч лежали на месте.
Пока.
Последняя капля случилась не в скандале. Не в крике. Не в очередном спектакле с тонометром. А тихо.
На следующий вечер Максим ушёл в душ, а его телефон остался на тумбочке в прихожей. Я никогда раньше его не брала. Не шарила в переписках, не проверяла, не рылась. Даже когда подозревала, что он с матерью обсуждает меня за спиной, не брала. Мне казалось это унизительным.
Телефон засветился сам. Сообщение всплыло на экране. От мамы.
«Максим, только не тяни. Завтра последний день акции. Если переведёшь предоплату до обеда, мне номер с балконом оставят».
Я застыла. Даже не сразу поняла, что перестала дышать.
Потом пришло второе. Уже от него. Видимо, он успел ответить из ванной через часы.
«Мам, не плачь. Я завтра сниму деньги и всё оплачу. Рите потом скажу. Поорет и успокоится».
Я перечитала эту фразу три раза.
Поорет и успокоится.
Вот так, значит. Не поговорим. Не решим. Не подумаем. Он просто собирался взять наши деньги, отдать матери и поставить меня перед фактом. А дальше я, по его плану, должна была выполнить привычную роль: покричать, поплакать, пострадать и заткнуться.
У меня похолодели руки. Прямо физически. Как будто я сунула их в снег. Я села на банкетку в прихожей, потому что ноги вдруг стали ватными. Телефон лежал на коленях. Из ванной шумела вода. В квартире было тепло. Очень тепло. А меня знобило.
Я открыла банковское приложение. Вход через мой телефон работал — мы когда-то настроили для удобства, чтобы я тоже могла смотреть накопления. Двести десять тысяч. Доступ к переводу — тоже был. И тут я вдруг поняла, что если сейчас положу телефон обратно и пойду «говорить», то завтра днём на счёте останется пятьдесят пять тысяч. Ровно столько, сколько не хватит ни ей на её люкс, ни нам на отпуск. И потом мне будут неделями рассказывать, что «уже поздно ругаться».
Я поднялась, пошла в кухню и закрыла дверь. Руки дрожали только первые пять минут. Потом дрожь прошла. Осталась очень неприятная ясность. Я перевела сто пять тысяч на свой личный счёт. Ровно половину. Ни рубля больше. Сохранила скриншот. Потом открыла сайт турагентства, где мы смотрели путёвки. На двоих вариантов с такими деньгами уже почти не оставалось. На одного — оставались. Горящий тур. Вылет утром через девять часов. Небольшой отель, не тот, что мы хотели. Но море там было. И цена — девяносто две тысячи с перелётом.
Я купила тур.
Потом открыла шкаф и достала чемодан. Тот самый, который уже был наполовину собран. Купальники, сарафан, крем от солнца, книга, зарядка, паспорт. Всё это я укладывала так спокойно, будто собиралась в командировку. На листке из блокнота написала:
«Свои 105 000 я забрала. Твои 105 000 остались на счёте. На путёвку маме не хватит — доплачивай сам. Со мной потом не надо разговаривать как с истеричкой. Я не ору. Я еду отдыхать».
И положила записку на кухонный стол.
Когда Максим вышел из душа, чемодан уже стоял у двери.
– Ты что? – спросил он, глядя то на меня, то на чемодан.
– Уезжаю.
– Куда?
– В отпуск, Максим. Который мы копили два года.
Он сначала не понял. Потом увидел телефон в моей руке и, кажется, всё сложил.
– Ты читала?
– Да.
– Это не то, что ты думаешь.
– Нет. Это именно то, что я думаю. «Сниму деньги и потом скажу. Поорет и успокоится». Очень ясно написано.
– Рита, подожди. Давай спокойно.
– Вот именно спокойно я и делаю то, что ты собирался сделать за моей спиной. Только я взяла своё.
– Ты вообще понимаешь, что творишь? Утром самолёт? Одна? Ты нормальная?
– А ты нормальный? Хотел украсть у меня отпуск и отдать его маме.
– Не украсть! Спасти мать!
– От чего? От отсутствия грязевых обёртываний?
Он провёл рукой по мокрым волосам и вдруг сказал с такой злостью, какой я от него раньше не слышала:
– Ты эгоистка. Настоящая. У человека сердце.
– У человека аппетит. И у тебя тоже. На моё терпение.
Он шагнул ближе.
– Отмени всё.
– Нет.
– Я сказал, отмени!
– А я сказала — нет.
Это был первый раз в нашем браке, когда я не пыталась сгладить интонацию. Не добавляла «давай обсудим». Не смягчала. Просто нет.
Максим замер. Он явно ждал привычной реакции: слёз, дрожи, объяснений. А я вдруг успокоилась. Совсем. Как будто решение уже приняло меня вместо меня.
– Такси будет через пятнадцать минут, – сказала я. – Деньги на счёте проверь. Сто пять тысяч там есть. Трать как знаешь. Но мои — больше не трогай.
– И ты вот так просто бросишь мужа?
– Нет. Я оставляю тебя с твоим выбором. Это разные вещи.
Он не нашёлся, что ответить. Только тяжело дышал и смотрел так, словно я в одну минуту превратилась в кого-то незнакомого.
Такси приехало без одной минуты три. Во дворе было темно, тихо и холодно. Я села на заднее сиденье, поставила чемодан рядом и только тогда почувствовала, как колотится сердце. Водитель спросил:
– Аэропорт?
– Да.
И машина тронулась.
Я не плакала. Не в машине. Не в аэропорту. Не на регистрации. Только когда самолёт оторвался от земли, у меня вдруг защипало в носу. Не от жалости к Максиму. Не от страха. От какого-то почти забытого чувства: я наконец выбрала себя. Пусть некрасиво. Пусть резко. Но выбрала.
Через четыре часа я увидела море.
Оно было не волшебное. Не картинка с рекламного баннера. Обычное майское море, ещё не совсем тёплое, серо-голубое, с белой полосой пены у берега. И от этого оно казалось ещё настоящей. Я оставила чемодан в номере, переоделась, сняла кроссовки и пошла по мокрому песку босиком. Ветер тянул волосы назад, вода холодила щиколотки, а в телефоне уже лежало двадцать два пропущенных от мужа и девять от свекрови. Я выключила звук и купила себе кофе в бумажном стакане. Первый за долгое время кофе, который я пила без чужих претензий рядом.
Десять дней пролетели быстро. Я не делала ничего великого. Завтракала. Спала днём. Купалась. Лежала с книгой. Два раза ездила на рынок. Один раз сидела на пирсе до заката и думала, что, наверное, многие назвали бы мой поступок гадким. Возможно, были бы правы по-своему. Но странное дело: чем дальше от дома, тем меньше мне хотелось оправдываться.
Максим писал каждый день. Сначала зло.
«Ты сошла с ума».
«Мама после тебя с давлением».
«Вернись немедленно».
Потом жалобно.
«Давай поговорим».
«Ты меня унизила».
«Я не думал, что ты правда уедешь».
Свекровь сначала проклинала.
«Бессердечная».
«Воровка».
«Бог тебе судья».
Потом перешла к более изысканному:
«Я не ожидала, что сын женился на такой холодной женщине».
Я не отвечала. Ни одному, ни другой.
Прошло две недели.
Я вернулась загорелая, выспавшаяся и, наверное, слишком спокойная для человека, который за десять дней перевернул свой брак. В квартире было чисто, но воздух стоял тяжёлый. Такой бывает после долгой болезни или большого скандала. Максим встретил меня молча. Чемодан из рук не взял.
– Ну как море? – спросил он наконец.
– Нормально.
– Отдохнула?
– Да.
Он усмехнулся без радости.
– Молодец.
На столе лежала та самая брошюра из «санатория», смятая пополам. Я сразу поняла: денег на мамин люкс всё-таки не хватило. И, кажется, сам он доплачивать не захотел. Или не смог. Позже я узнала от соседки, что Надежда Викторовна все майские провела на даче у подруги, рассказывая всем, какая у неё бессовестная невестка.
– Мама считает, что ты украла общие деньги, – сказал Максим.
– Свою половину? Пусть считает что хочет.
– Ты могла хотя бы предупредить.
Я посмотрела на него. Долго. Очень долго.
– Как ты собирался предупредить меня о переводе ей денег? Запиской на кухне?
Он отвёл глаза.
– Я хотел потом объяснить.
– Вот и я объяснила. Письменно. Очень удобно, правда?
Он сел на стул, сцепил руки.
– Ты всё разрушила.
– Нет, Максим. Я просто перестала подпирать то, что и так давно трещало.
– Из-за путёвки?
– Не из-за путёвки. Из-за того, что ты решил: со мной можно не считаться. Что я поору и успокоюсь. Скажи честно, ты правда так думал?
Он молчал.
– Ясно, – сказала я.
В тот вечер мы сидели на кухне до полуночи и говорили уже без крика. Это было даже хуже. Крик хоть что-то рвёт. А тихий разговор иногда только подтверждает, что перед тобой чужой человек. Максим по-прежнему считал, что я «перегнула». Что надо было не улетать, а спорить, убеждать, искать компромисс. Я же впервые вслух сказала то, что давно созревало внутри:
– Я подаю на развод, если ещё раз ты решишь за моей спиной, что мою жизнь можно отменить ради мамы.
Он побледнел.
– Ты серьёзно?
– Вполне.
Развода пока нет. Но и мира тоже нет. Спит он в гостиной. Свекровь мне не звонит. Зато, как я слышала, всем своим подругам рассказывает, будто я «улетела к любовнику на деньги сына». Это даже смешно, если бы не было так грязно.
А я иногда вечером достаю из шкафа тот самый синий купальник, который не вернула тогда в магазин, и думаю: да, вышло жёстко. Очень. Наверное, кому-то покажется, что я поступила как эгоистка, когда выбрала море вместо «больной» свекрови и оставила мужа разбираться с её хотелками самому.
Но скажите честно: перегнула я, когда ночью забрала свои сто пять тысяч и улетела одна? Или правильно сделала, потому что иначе у меня бы отобрали не только отпуск, но и право решать за себя?
