Меня зовут Алена. Восьмое марта в этом году выпало на субботу, и мы с Димой собирались отметить его тихо, вдвоем. Но за два дня до праздника позвонила свекровь.
Я как раз разбирала сумки с продуктами, когда Дима вошел на кухню с телефоном в руке и виноватым лицом.
— Лен, это мама, — сказал он, прикрывая динамик ладонью. — Они с Инной и Виталиком хотят приехать. Поздравить нас с годовщиной.
Я замерла с пакетом молока в руке. Пять лет назад мы расписались в марте, и с тех пор свекровь ни разу не приезжала к нам просто так. Только по делу. Или с проверкой.
— В гости? На сколько?
Дима отвел глаза.
— На недельку. Ну, maybe чуть больше. У Инны отпуск, они решили совместить.
Я поставила молоко в холодильник и закрыла дверцу. Наша квартира — однокомнатная хрущевка, которую мне оставила бабушка. Для нас двоих нормально. Для четверых взрослых людей на неделю — катастрофа.
— Дима, у нас даже спальных мест нет.
— Я куплю раскладушки, — обрадовался он, что я не начала кричать сразу. — Лен, ну пожалуйста. Мама так хочет увидеть, как мы живем. Она же переживает за меня.
Я промолчала. Тамара Ивановна переживала не за него, а за то, что ее сын женился на мне. Без связей, без дорогого образования, без квартиры в центре. Квартира, кстати, была моя, но это почему-то не считалось.
Я вздохнула и полезла в шкаф за списком продуктов.
Ладно. Приедут так приедут. Постараюсь, чтобы все прошло гладко.
Следующие два дня я не вылезала из кухни. В четверг вечером, когда я месила тесто для пирожков, Дима зашел на кухню и замер над кастрюлями.
— Лен, ну что ты как не родная? — сказал он, заглядывая в сковороду с жарким. — Мама просто устанет с дороги. А твои пирожки с капустой… ну, они на любителя. Может, торт лучше купишь? Чтобы наверняка?
Я вытерла руки о полотенце и посмотрела на него. Дима стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не поднимал глаз.
— Дима, я с пяти утра на ногах, — сказала я тихо. — Для твоей мамы. Для твоей сестры. Для мужа твоей сестры, который в прошлый раз сказал, что у меня «характер не домохозяйки, а директора рынка». Они приезжают не в гости. Они приезжают с инспекцией.
— Опять ты начинаешь!
Дима хлопнул ладонью по косяку и вышел. Я осталась одна.
В пятницу вечером я накрыла стол. Рыба, запеченная в духовке по бабушкиному рецепту, — ее даже свекровь хвалила в прошлый раз. Пирожки с капустой, с мясом, с яйцом и луком. Салат оливье, который Дима обожал. Нарезки, соленья, компот из вишни, закрытый еще летом.
Я расставила тарелки, поправила скатерть и пошла переодеваться. Надела новое платье, которое купила специально к празднику. Дима даже не заметил. Он сидел в кресле и смотрел в телефон, ожидая звонка от мамы.
Они приехали в десятом часу вечера. Я открыла дверь, улыбнулась и шагнула в сторону, пропуская гостей.
Тамара Ивановна вошла первой, окинула взглядом прихожую и поморщилась.
— Обои все такие же? — спросила она, даже не поздоровавшись. — Дешевка. Говорила же Диме, надо было переклеить.
За ней вплыла Инна, сестра мужа. Высокая, холеная, с идеальным маникюром, она держала в руках маленькую сумочку и даже не пыталась снять пальто.
— Привет, Ален, — бросила она, глядя мимо меня. — Устали с дороги, жуть. Где тут можно присесть?
Последним зашел Виталик, муж Инны. Круглолицый, с маленькими плутоватыми глазками, он сразу полез обниматься.
— Алена, красавица! — загудел он, сжимая меня слишком крепко. — А пахнет-то как! Накормишь мужика?
Я высвободилась и повела их в комнату. Стол ломился. Я надеялась, что еда смягчит их настрой.
Не смягчила.
Тамара Ивановна села во главе стола, оглядела тарелки и кивнула на компот.
— Налей-ка мне компотика, милая. И смотри, косточки чтоб плавали, я люблю, когда густо.
Я налила. Потом разложила еду по тарелкам, подала хлеб, принесла соль, которую забыла поставить. Сама села только через десять минут.
В это время свекровь уже рассказывала, какую квартиру Инна с Виталиком взяли в ипотеку.
— Три комнаты, представляешь? — говорила она, наколов на вилку кусок моей рыбы. — В новостройке. Виталик, конечно, молодец, зарабатывает. Инночка у нас умница, хорошую партию сделала.
Она посмотрела на меня. Потом на Диму, который уткнулся в тарелку.
— А наш Димочка у нас добрый, — вздохнула свекровь. — Добрый — это плохо для мужика. Мог бы и получше партию найти, да видно судьба такая. Зато свой угол есть, хоть и хрущевка. И то хлеб. А то бы вообще непонятно где жили.
Инна хихикнула и прикрылась салфеткой.
Я сидела и смотрела, как рука Димы сжимает вилку. Он молчал. Он всегда молчал, когда мать начинала. Потом, когда она уедет, он подойдет, обнимет и скажет: «Не обращай внимания, она старой закалки». А сейчас он молчал.
Я положила вилку.
Встала.
— Ты чего, Ален? — насторожилась свекровь.
Я подошла к столу, взяла салатник с оливье и понесла на кухню. Потом вернулась за тарелкой с рыбой. Потом за пирожками.
— Ты с ума сошла? — Инна отложила телефон. — Мы вообще-то в гостях!
— Нет, — сказала я, забирая компот. — Вы не в гостях. Вы у меня дома. И я здесь хозяйка. А хозяйка вправе решать, кого и чем угощать. Вы мне ясно дали понять, что я тут прислуга. А прислуга имеет право на перерыв. Перерыв окончен. Ужина больше не будет.
Я унесла последнюю тарелку на кухню, вернулась, налила себе чай из чайника и села в кресло с книгой.
За столом стояла тишина. Пустые тарелки. Бутылка вина, которую привез Виталик. И три перекошенных лица.
Я открыла книгу и сделала глоток. Чай был горячий и сладкий. Самый вкусный чай в моей жизни.
В комнате повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как за окном воет мартовский ветер. Я сидела в кресле с книгой в руках и смотрела на строчки, но не видела ни одной буквы. Краем глаза я наблюдала за ними.
Первой опомнилась свекровь.
— Дима, — сказала она ледяным голосом, даже не поворачивая головы в мою сторону. — Ты будешь это терпеть?
Дима поднял голову от пустой тарелки. Лицо у него было растерянное, как у ребенка, которого поставили в угол, а он не понимает, за что.
— Лена, — позвал он тихо. — Ну правда. Давай без глупостей. Люди приехали, устали.
Я перевернула страницу.
— Я тоже устала, Дима. Я устала готовить. Я устала слушать. И я очень устала от того, что в моем доме меня называют прислугой.
— Кто тебя называл прислугой? — встрепенулась Инна. — Мы вообще молчали. Ты сама на себя накручиваешь.
Я подняла глаза от книги и посмотрела на нее. Инна сидела с идеальной укладкой, в шелковой блузке, и даже после дороги выглядела так, будто только что из салона. Только глаза у нее были злые.
— Инна, — сказала я спокойно. — Ты даже пальцем не пошевелила, чтобы помочь накрыть на стол. Ты не поздоровалась со мной, когда вошла. Твоя мать сказала, что мои обои дешевые, а мой муж мог бы найти партию получше. Я все правильно перечислила?
Инна открыла рот, но свекровь перебила ее.
— Доченька, не унижайся, — Тамара Ивановна встала из-за стола. Она была грузная, тяжелая, и когда поднималась, стул жалобно скрипнул. — Мы здесь больше не останемся. Собирайтесь.
Дима вскочил.
— Мам, ну куда вы поедете? Ночь на дворе. Лена, извинись сейчас же.
Я закрыла книгу, заложив страницу пальцем.
— За что я должна извиниться, Дима? За то, что не дала себя доесть тем, кто меня только что оскорблял?
— Никто тебя не оскорблял, — устало сказал Виталик, который до этого молчал и только переводил взгляд с меня на свекровь. — Бабушка просто высказала свое мнение. Ты чего такая обидчивая?
— Бабушка? — переспросила я. — Твоя жена смеялась, когда ее мать говорила, что я неудачная партия. Это тоже просто мнение?
Виталик крякнул и отвернулся. Ему было неудобно, это читалось по лицу. Но вставать на мою сторону он не собирался.
Инна резко встала, опрокинув стул. Стул с грохотом упал на пол.
— Мам, пошли. Я не собираюсь тут сидеть и слушать эту истеричку. Дима, у тебя жена больная на голову. Мы к ней с подарками, с душой, а она сцену устраивает.
— С подарками? — я не сдержала смешка. — Инна, где подарки? Ты вошла с пустыми руками. Твоя мать — тоже. Виталик привез бутылку вина, которая сейчас стоит на столе. Это и есть ваша душа?
Инна покраснела. Виталик заерзал на стуле. Свекровь поджала губы.
— Мы не обязаны тебе подарки таскать, — выдавила Инна. — Мы приехали брата проведать.
— Проведывайте, — кивнула я. — Дима вон сидит. Проведайте его. А я пойду спать. Завтра мне на работу.
Я встала, поставила книгу на полку и направилась в спальню. Но пройти мимо них было нельзя — комната маленькая, стол стоял почти вплотную к двери. Мне пришлось буквально протискиваться между стульями.
Когда я проходила мимо свекрови, она схватила меня за запястье. Пальцы у нее были холодные и цепкие.
— Сядь, — сказала она тихо, но так, что у меня мурашки побежали по спине. — Сядь, я не договорила.
Я посмотрела на ее руку. Потом на нее.
— Уберите руку, Тамара Ивановна.
— А то что?
— А то я вызову полицию и скажу, что в моем доме на меня напали.
Свекровь засмеялась. Недобро так, с хрипотцой.
— Дурра, — протянула она. — Ты хоть понимаешь, что Дима с тобой сделает, если я сейчас уйду? Ты думаешь, он тебя выбрал? Он просто пожалел тебя, сироту. А мы — семья. Кровь.
У меня внутри все сжалось. Сироту. Да, мои родители погибли, когда я училась на первом курсе. Бабушка вырастила, бабушка квартиру оставила. Я никогда этого не скрывала. Но слышать такое от свекрови, которая пришла в мой дом и жрала мою еду… это было слишком.
Я выдернула руку.
— Если ваша кровь настолько сильнее, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, — то Дима пойдет за вами. Прямо сейчас. Собирайте вещи и уходите. Все. Вместе.
Я повернулась и ушла в спальню. Дверь закрывать не стала — пусть слышат. Я села на кровать и стала ждать.
Из комнаты доносились голоса. Сначала тихие, потом громче.
— Дима, ты мужик или тряпка? — это Инна.
— Мам, ну давайте правда останемся. Куда вы поедете? — это Дима.
— Я с этой хамкой под одной крышей ночевать не буду! — свекровь почти кричала.
— Тамара Ивановна, успокойтесь, — Виталик пытался быть миротворцем. — Давайте переночуем, а завтра решим. Ночь на улице, такси дорогое.
— Я заплачу! — взвизгнула Инна. — Я заплачу за такси, только уедем отсюда. Дима, ты с нами или с ней?
Тишина. Я затаила дыхание.
— Я… — голос Димы дрогнул. — Мам, ну вы чего? Лена просто устала. Перенервничала. Вы завтра поговорите, она остынет.
— Значит, с ней, — подвела итог свекровь. — С этой выскочкой, которая тебя под каблук засунула. Позор. Инна, собирайся. Виталик, вызывай такси.
Я слышала, как загремели сумки, как зашуршала одежда. Инна всхлипывала — то ли от злости, то ли от обиды. Виталик бубнил в телефон, вызывая машину.
Дима зашел в спальню. Лицо у него было серое, губы тряслись.
— Лена, — сказал он шепотом, чтобы не слышали в комнате. — Ты чего творишь? Мать в истерике. Инна плачет. Что я им скажу?
— Скажи правду, — ответила я, не вставая с кровати. — Скажи, что твоя жена оказалась не той удобной дурочкой, которую можно безнаказанно унижать в ее собственном доме.
Дима схватился за голову.
— Ты не понимаешь. Они же теперь ни за что не простят.
— А я должна просить прощения?
Он не ответил. Вышел.
Через десять минут хлопнула входная дверь. Я подошла к окну и отодвинула занавеску. Внизу, возле подъезда, стояла машина такси. Инна грузила в багажник чемодан. Виталик курил, отвернувшись. Свекровь стояла с прямой спиной и смотрела на наши окна. Я не стала прятаться. Пусть видит.
Машина уехала.
Я вернулась на кухню. Стол все еще стоял нетронутым — пустые тарелки, грязные вилки, бутылка вина, которую Виталик так и не открыл. Я собрала посуду и поставила в раковину. Потом села на табуретку и закрыла глаза.
В комнате было тихо. Дима сидел в кресле, там, где недавно сидела я, и смотрел в одну точку. Я налила себе еще чаю. Чай остыл, но я все равно пила его, маленькими глотками.
Минут через двадцать пришло сообщение в вотсап. Я открыла — общий семейный чат, куда меня добавили пять лет назад и где я обычно просто молчала.
Тамара Ивановна: Дима, мы доехали. Спасибо за теплый прием. Невестка у тебя золото. Надеюсь, ты понимаешь, что теперь наш разговор будет долгим. Завтра позвоню.
Инна поставила сердечко под сообщением матери. Виталик — большой палец вверх.
Я отложила телефон и посмотрела на Диму. Он сидел, уткнувшись в свой телефон, и читал то же самое.
— Дима, — позвала я.
Он не ответил.
— Дима, иди спать. Завтра суббота. Будем решать, что делать дальше.
Он поднял на меня глаза. В них была такая усталость, будто он неделю не спал.
— Зачем ты это сделала, Лена? — спросил он тихо. — Мы могли просто перетерпеть. Неделя — и они уехали бы. А теперь что?
— А теперь, — сказала я, вставая и убирая кружку в мойку, — теперь в моем доме больше не будут меня унижать. И если для тебя это проблема — дверь открыта. Ты знаешь, где твоя мама.
Я ушла в спальню и закрыла дверь. Легла на кровать и уставилась в потолок. За стеной было тихо. Дима не ложился.
Я не знала, придет он или нет. Я не знала, останется он со мной или уйдет к ним. Но одно я знала точно: если он сейчас уйдет, я не буду плакать. Потому что жить с человеком, который позволяет своей матери называть тебя сиротой и дурой, я больше не могла.
Минут через сорок скрипнула дверь. Дима вошел в спальню, разделся и лег на самый край кровати, спиной ко мне.
Я закрыла глаза.
Утром все будет по-другому. Или не будет. Но эту ночь я переживу.
Я проснулась оттого, что замерзла. Во сне я сбросила одеяло, и теперь лежала, съежившись, на самом краю кровати. Дима по-прежнему спал на другом краю, спиной ко мне, и между нами было расстояние в целую жизнь.
За окном только начинало светать. Мартовское утро было серым и хмурым, по стеклу стекали капли дождя. Я посмотрела на часы на телефоне — половина восьмого. В субботу можно было бы поспать подольше, но тело уже не слушалось. Я встала, накинула халат и вышла в коридор.
В квартире было непривычно тихо. Вчерашний вечер казался кошмарным сном, но тарелки в раковине напоминали — все было наяву. Я прошла на кухню, включила чайник и остановилась посреди комнаты, не зная, что делать дальше.
Стол я вчера так и не протерла. На скатерти остались разводы от компота, крошки от пирожков, пятно от жира. Я сняла скатерть, бросила в стиральную машину, протерла клеенку. Движения были механическими, голова не думала, только руки работали.
Чайник закипел. Я заварила себе кофе, достала из холодильника сыр и масло, сделала бутерброд. Села за чистый стол и стала завтракать в полной тишине.
Минут через двадцать из спальни вышел Дима. Он был в трусах и майке, лохматый, с красными глазами — видно, не спал почти всю ночь. Увидел меня за столом, остановился в дверях кухни.
— Кофе будешь? — спросила я спокойно.
Он молча кивнул, сел напротив и уставился в стол. Я налила ему кофе, поставила перед ним чашку. Дима взял ее, обхватил ладонями, но пить не стал.
— Лена, — начал он хрипло. — Нам надо поговорить.
— Давай, — я откусила бутерброд и жевала, глядя на него.
— Ты понимаешь, что вчера натворила?
— Понимаю. Я поставила на место твою мать и твою сестру. В моем доме.
Дима поморщился, будто я ударила его.
— Это не просто моя мать. Это моя семья. Ты унизила их при мне. При Виталике. Ты понимаешь, что теперь они обо мне думают?
— А что они о тебе думают? — я отставила чашку. — То, что ты позволил своей матери называть жену дурой и сиротой за собственным столом? Или то, что ты даже рта не открыл, когда она говорила, что я неудачная партия?
— Я не мог при маме…
— Почему?
Дима замолчал. Он смотрел в чашку, водил пальцем по ободку.
— Потому что она мама, — сказал он наконец. — Я не могу с ней спорить. Это… это неправильно.
— А со мной спорить правильно? Со мной можно? Я не мама, я просто жена, которую можно не защищать?
— Я тебя защищаю! — он поднял голос. — Я всю жизнь тебя защищаю от них! Я говорю им, чтобы они не лезли, я прошу тебя не обращать внимания, я…
— Ты просишь меня не обращать внимания, — перебила я. — Ты просишь меня терпеть. Ты говоришь: «Лена, они поживут и уедут, потерпи». А я не хочу терпеть, Дима. Я устала терпеть. Пять лет я терпела.
Дима вскочил, опрокинув стул.
— А что ты предлагаешь? Чтобы я мать послал? Чтобы я с ней не общался? Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы ты был мужем, а не мальчиком, который боится маму рассердить.
Он замер. Смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
В кармане халата завибрировал телефон. Я достала, глянула на экран — сообщение в вотсап. Опять семейный чат.
Тамара Ивановна: Дима, мы утром уезжаем обратно. Инна взяла билеты на поезд. Спасибо, что показал нам, кто теперь в твоей жизни главный. Надеюсь, ты будешь счастлив со своей женой. Одной. Без нас.
Я протянула телефон Диме. Он прочитал, и лицо у него сделалось такое, будто ему дали пощечину.
— Видишь? — сказал он тихо. — Видишь, что ты наделала? Они уезжают. Они обиделись. Насовсем.
— Хорошо, — сказала я.
Дима поднял на меня глаза.
— Что значит хорошо?
— То и значит. Хорошо, что они уезжают. Хорошо, что они обиделись. Пусть едут домой и там обижаются сколько влезет.
— Ты… ты вообще человек? — Дима отшатнулся. — Ты понимаешь, что это моя мать?
— Я понимаю, что твоя мать приехала в гости и с порога начала меня оскорблять. Я понимаю, что твоя сестра даже не поздоровалась со мной. Я понимаю, что твой зять пялился на меня весь вечер, как на мясо. А ты сидел и молчал. И сейчас ты стоишь и обвиняешь меня в том, что они обиделись. Так кого из нас двоих стоит называть бесчувственным?
Дима стоял посреди кухни, сжимая и разжимая кулаки. Я видела, как в нем борется желание накричать на меня и желание уйти, хлопнув дверью. Но он не уходил. И не кричал.
— Лена, — сказал он после долгой паузы. — Я люблю тебя. Правда. Но я не могу выбрать между тобой и матерью.
— Уже выбрал, — ответила я, вставая и убирая свою чашку в мойку. — Пять лет назад, когда женился. Ты выбрал меня. Но все эти пять лет ты пытался сделать так, чтобы я не мешала тебе быть с ними. Так не бывает, Дима. Либо ты со мной, либо ты с ними. Третьего не дано.
Я вышла из кухни и пошла в ванную. Закрыла дверь, включила воду и долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя этот разговор.
Когда я вышла, Дима сидел на диване в комнате и смотрел телевизор без звука. Я оделась, собрала сумку.
— Ты куда? — спросил он, не поворачивая головы.
— На рынок. Продуктов купить. Холодильник пустой.
— Может, не надо? Может, закажем пиццу?
— Я хочу нормально поесть. Пицца надоела.
Я обулась и уже взялась за ручку двери, когда Дима сказал:
— Лена, они правда уехали. Я звонил маме — она трубку не берет. Инна написала: «Не звони, мы не хотим с тобой разговаривать».
Я обернулась.
— И что ты чувствуешь?
— Я чувствую, что я один, — голос у него дрогнул. — Они от меня отказались.
— Они не отказались, Дима. Они наказали тебя за то, что ты не встал на их сторону в травле собственной жены. Это называется шантаж. И если ты сейчас побежишь за ними просить прощения, они поймут, что это работает, и будут делать так всегда.
Он молчал.
— Я вернусь через час, — сказала я и вышла.
На улице моросил дождь. Я шла к остановке, подставляя лицо холодным каплям, и думала о том, что сейчас произошло. Впервые за пять лет я сказала все, что думала. Впервые я не промолчала. И мне не было стыдно. Мне было легко.
На рынке я купила овощей, фруктов, мяса на суп, зелени. Зашла в молочный отдел, взяла творог, сметану, кефир. Нагруженная пакетами, я вернулась домой через два часа.
Дима сидел там же, на диване. Телевизор был выключен. Он смотрел в одну точку перед собой.
— Я пришла, — сказала я, проходя на кухню. — Будешь есть?
— Не хочу.
— Зря. Я суп сварю.
Я разобрала пакеты, загрузила продукты в холодильник, поставила варить бульон. На кухне запахло луком и морковью. Обычный субботний запах.
Дима зашел на кухню, сел на табуретку и смотрел, как я чищу картошку.
— Лена, — сказал он. — А если они больше никогда не приедут? Если Инна не будет звонить? Если мама умрет, а я с ней так и не помирюсь?
Я отложила нож и повернулась к нему.
— Дима, твоя мама не умрет завтра. И послезавтра тоже. Она будет жить долго и счастливо, потому что такие люди живут долго. Они слишком любят себя, чтобы умирать. И она позвонит. Как только поймет, что ты не бежишь за ней. Как только поймет, что шантаж не работает.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю психологию. Твоя мать — манипулятор. Она привыкла, что все пляшут под ее дудку. А тут ты — вырос и вышел из-под контроля. Ей это не нравится. Она будет давить на жалость, на вину, на все, что можно. Но если ты не сдашься, она сдастся первой. Потому что ей нужен ты. Ей нужен сын, которым можно командовать. А без тебя она кто? Просто одинокая женщина с тяжелым характером.
Дима смотрел на меня так, будто я открыла ему тайну вселенной.
— Ты правда так думаешь?
— Я знаю, Дима. Я пять лет за ней наблюдаю.
Он молчал долго. Потом встал, подошел ко мне и обнял со спины, уткнувшись носом в макушку.
— Прости меня, — сказал он тихо. — Я дурак. Я правда не понимал.
— Понимал, — ответила я, не оборачиваясь. — Просто боялся признаться.
Мы стояли так посреди кухни, а на плите кипел бульон, и пахло домом.
Вечером, когда мы уже поужинали, пришло сообщение от Инны. Не в общий чат, а лично Диме.
Инна: Дима, мама плачет. Ты хоть бы позвонил, спросил, доехали ли мы. Мы вообще-то семья.
Дима показал мне телефон.
— Что писать?
— Ничего, — сказала я. — Иди ложись спать. Завтра напишешь. Спокойной ночи.
Он послушно убрал телефон и пошел в спальню.
А я осталась на кухне, допивая чай. За окном стемнело, дождь кончился, и в разрывах туч виднелись звезды.
Я знала, что война не закончена. Что завтра будет новый день и новые попытки. Но сегодня я выиграла важное сражение. Сегодня мой муж впервые за пять лет выбрал меня.
Не вслух. Не громко. Но выбрал.
Утро воскресенья началось с телефонной трели. Я открыла глаза и увидела, что Димы рядом нет. Телефон его лежал на тумбочке и надрывался. На экране высвечивалось «Мама».
Я села на кровати, прислушалась. Из кухни доносился запах свежего кофе и голос Димы. Он говорил тихо, но в тишине квартиры каждое слово было слышно.
— Мам, ну чего ты опять? Я же сказал — мы не будем это обсуждать. Да, я люблю ее. Нет, она не извинится. Мам, прекрати. Я не приеду. Потому что не хочу. Мам, хватит меня жалеть. Я взрослый человек.
Я накинула халат и вышла в коридор. Дима стоял у окна на кухне, спиной ко мне, и теребил край занавески.
— Мам, я позвоню вечером. Да. Пока.
Он нажал отбой и замер, глядя на улицу. Я подошла, положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, обернулся. Глаза у него были красные, но сухие.
— Доброе утро, — сказала я. — Кофе сварил?
— Ага, — кивнул он. — Пей. Я тебе бутерброд сделал.
Я села за стол. На тарелке действительно лежал бутерброд с сыром и колбасой, кофе дымился в моей любимой кружке. Дима сел напротив, но к своей чашке не притронулся.
— Что мама хотела? — спросила я спокойно, откусывая бутерброд.
— Обычное, — он пожал плечами. — Что мы неблагодарные. Что я променял семью на бабу. Что она теперь одна, никому не нужна. Что у нее давление подскочило из-за меня.
— Давление?
— Ага. Говорит, скорая приезжала ночью.
Я отложила бутерброд и внимательно посмотрела на Диму.
— Ты веришь?
Он отвел глаза.
— Не знаю. А если правда?
— Дима, если бы у нее правда было давление, она бы не звонила тебе в восемь утра и не кричала полчаса. Она бы лежала и молчала. Или написала бы. А она орала. Значит, все в порядке.
Он молчал, сжимая кружку.
— И что ты ей сказал?
— Что я люблю тебя. Что не буду заставлять тебя извиняться. Что мы сами разберемся.
Я протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не сломался. Я знаю, как тебе трудно.
Он поднял на меня глаза, и в них было столько боли, что у меня сердце сжалось.
— Лена, я правда не знаю, что делать. Она же мама. Она меня растила одна. Папа ушел, когда мне пять лет было. Она ночами не спала, работала на двух работах, чтобы я в школу нормально ходил. А теперь я для нее предатель.
Я встала, обошла стол и села к нему на колени, обняла за шею.
— Ты не предатель, Дима. Ты просто вырос. Ты имеешь право на свою жизнь. На свою семью. Ты не обязан всю жизнь быть мальчиком, который должен маме за то, что она тебя родила.
Он уткнулся лицом мне в плечо и замер. Я чувствовала, как он дышит, как бьется его сердце.
— Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что она умрет, а я не успею помириться.
— Не умрет, — твердо сказала я. — Такие не умирают. Они живут долго и мучают всех вокруг. А если даже случится что-то — ты будешь знать, что ты сделал все, чтобы жить честно. Ты не предавал себя. Это важнее.
Мы сидели так долго, пока кофе совсем не остыл.
В обед позвонила Инна. Дима взял трубку, включил громкую связь, чтобы я слышала.
— Дима, ты совсем охренел? — голос у Инны был визгливый, злой. — Мать всю ночь не спала, давление скачет, а ты даже не позвонил! Мы тут думаем, может, похороны собирать, а он там с этой…
— Инна, — перебил Дима жестко. — Не смей так про Лену.
— Ой, какие мы нежные! — Инна засмеялась. — Она твою мать выгнала среди ночи, а ты ее защищаешь? Ты мужик вообще?
— Инна, я сказал — не смей.
— Слушай сюда, братец. Мама в больнице. Лежит под капельницей. Врачи сказали — инсульт мог случиться, если бы не вызвали вовремя. Ты этого добивался?
Дима побледнел. Я тоже замерла.
— В какой больнице? — спросил он, голос дрогнул.
— В первой городской. Приедешь?
— Сейчас выезжаю.
Он нажал отбой и посмотрел на меня растерянно.
— Лена, я должен…
— Я поеду с тобой, — сказала я, вставая.
— Нет! — он испугался. — Ты что? Она тебя увидит — у нее реально инсульт будет. Сиди дома, я сам.
— Дима, — я взяла его за руки. — Если я не поеду, они скажут, что я тебя не пустила, что мне плевать на мать. Если я поеду — они хотя бы увидят, что я не боюсь. И потом — ты сейчас в таком состоянии, что за руль тебе нельзя. Я поведу.
Он смотрел на меня и не знал, что ответить.
— Одевайся, — сказала я. — Я пока позвоню, узнаю, где она.
Я набрала Инну. Та ответила не сразу, голос был ледяной.
— Чего тебе?
— Инна, мы едем. В какой палате?
— Мы? Ты с ума сошла? Мать тебя видеть не хочет.
— Мать хочет видеть сына. А сын без меня никуда не поедет. Так что либо вы называете палату, либо мы приедем и будем искать по всей больнице. Выбирай.
Инна помолчала.
— Седьмая палата, неврология. Но если мать попросит тебя выйти — выйдешь. Поняла?
— Поняла.
Я положила трубку. Дима уже одевался.
Через полчаса мы парковались у больницы. Я купила в ларьке апельсины, яблоки и коробку конфет — на всякий случай. Дима молчал всю дорогу, только сжимал мою руку на переключении передач.
В холле пахло лекарствами и хлоркой. Мы поднялись на третий этаж, нашли седьмую палату. Дверь была приоткрыта. Оттуда доносились голоса.
Дима толкнул дверь. Я вошла следом.
Палата была на четверых, но занята только одна койка — у окна. На ней лежала Тамара Ивановна с капельницей в руке. Лицо у нее было бледное, под глазами синяки. Рядом сидели Инна и Виталик.
При нашем появлении свекровь открыла глаза и уставилась на меня. Взгляд был такой, будто я пришла ее добивать.
— Ты зачем ее привез? — спросила она тихо, но с такой ненавистью, что мне стало не по себе.
— Мам, она хотела поддержать, — Дима подошел к кровати, наклонился поцеловать мать в щеку. Та отвернулась.
— Поддержать? — Инна вскочила. — Это она, из-за кого ты в больнице! Убирайся отсюда!
— Инна, — Дима повысил голос. — Замолчи.
В палате повисла тишина. Я стояла у двери с фруктами в руках и не знала, куда себя деть.
— Я положу здесь, — сказала я, ставя пакет на тумбочку. — Тамара Ивановна, выздоравливайте.
Свекровь молчала, глядя в потолок.
— Лена, выйди, пожалуйста, — попросил Дима тихо. — Я быстро.
Я кивнула и вышла в коридор. Села на скамейку у окна и стала ждать.
Минут через двадцать из палаты вылетела Инна.
— Ну что, довольна? — прошипела она, останавливаясь передо мной. — Добилась своего? Мать в больнице, брат на таблетках, семья рушится. Ты счастлива?
— Инна, — устало сказала я. — Я не желала вашей матери больницы. Я просто не позволила себя унижать.
— Унижать! — Инна всплеснула руками. — Она слово сказать не может — сразу унижение! Ты хоть понимаешь, что она для Димы сделала? Она его подняла, выучила, в люди вывела! А ты? Ты просто пришла на все готовое и теперь строишь из себя королеву.
— Я ничего не строю. Я живу в своей квартире, готовлю, убираю, работаю. И я не позволяю никому называть меня дурой и сиротой. Если для вас это унижение — извините.
Инна открыла рот, чтобы еще что-то сказать, но из палаты вышел Дима. Лицо у него было серое, губы сжаты.
— Поехали, — сказал он коротко и, даже не взглянув на сестру, взял меня за руку и повел к лифту.
Мы спустились молча. Сели в машину. Дима долго сидел, глядя в одну точку на приборной панели.
— Что она сказала? — спросила я осторожно.
— Сказала, что если я не разведусь с тобой, она напишет завещание на Инну и я ничего не получу.
Я усмехнулась.
— И что ты думаешь?
— Я думаю, что мне плевать на ее завещание, — Дима повернулся ко мне. — Я не за наследством к ней ходил. Я за матерью ходил. А она… она меня шантажирует. Снова.
— Дима…
— Нет, ты послушай. Она лежит под капельницей и говорит: «Выбирай: или она, или я. И если она, то ты мне больше не сын». Я ей сказал: «Значит, не сын». И вышел.
У меня перехватило дыхание.
— Ты правда так сказал?
— Правда. Лена, я устал. Я устал быть между молотом и наковальней. Я выбрал. Я выбрал тебя. Если она не примет — это ее выбор.
Я обняла его, прижалась к плечу.
— Поехали домой, — сказала я. — Я суп сварила. Поедим и ляжем спать. Завтра новый день.
Он кивнул и завел машину.
Весь вечер мы просидели на кухне, пили чай, разговаривали ни о чем. Дима впервые за долгое время улыбался. Он держал мою руку и гладил пальцы.
Перед сном пришло сообщение от Инны в общий чат.
Инна: Маму выписывают послезавтра. Я за ней не поеду, у меня работа. Виталик тоже не может. Дима, встречай. Или пусть твоя жена встречает, раз она теперь главная в семье.
Я посмотрела на Диму.
— Что скажешь?
— Скажу, что пусть сами разбираются, — ответил он и выключил телефон.
Ночью я проснулась оттого, что Дима во сне сжимал мою руку и бормотал: «Мама, прости». Я погладила его по голове, и он успокоился.
За окном шел дождь. Март никак не хотел уступать зиму.
Я смотрела в потолок и думала о том, что самое трудное еще впереди. Выписка, новые звонки, новые обвинения. Но мы справимся. Теперь мы вместе.
Утром Дима ушел на работу раньше обычного. Я осталась одна, допивала кофе и листала новости. Вдруг звонок в домофон.
Я подошла, нажала кнопку.
— Кто?
— Открой, Алена. Это Виталик. Поговорить надо.
Я стояла у домофона и не верила своим ушам. Виталик. Зачем он приехал? Мы с ним вообще никогда не общались без свидетелей. На семейных посиделках он обычно молчал, пил, изредка вставлял шуточки и смотрел на всех с ленивым превосходством человека, который считает себя умнее остальных.
— Алена, ты там? — голос из домофона вывел меня из ступора. — Открой, серьезно надо поговорить. Без Димы.
Я нажала кнопку и открыла дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Виталик — это могло быть что угодно. От новой провокации до предложения мира. Скорее первое.
Я приоткрыла входную дверь и встала на пороге, скрестив руки на груди. Лифт лязгнул, и через несколько секунд Виталик появился на лестничной клетке. Он был без верхней одежды, в свитере и джинсах, и выглядел… странно. Не таким, как обычно. Под глазами мешки, щетина, плечи опущены.
— Заходи, — сказала я коротко и отступила в сторону.
Он вошел в прихожую, огляделся, будто в первый раз здесь был.
— Раздевайся. На кухню проходи, — я закрыла дверь и пошла вперед, показывая дорогу, хотя он и так знал.
На кухне я жестом указала на табуретку, сама встала у плиты, опершись спиной о столешницу. Подальше от него. На всякий случай.
— Кофе будешь?
— Давай, — он сел и уставился в стол.
Я молча включила чайник, достала две кружки, насыпала кофе. Молчание затягивалось, и это было хуже любых слов. Виталик мялся, перебирал пальцами скатерть, поднимал глаза и снова опускал.
— Ты чего приехал, Виталик? — спросила я, когда чайник закипел. — Димы нет, он на работе.
— Я знаю, — ответил он хрипло. — Я к тебе.
Я разлила кипяток по кружкам, поставила перед ним сахарницу, села напротив.
— Слушаю.
Виталик взял кружку, обжегся, поставил обратно. Посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, затравленные.
— Алена, я… короче, я пришел извиниться.
Я моргнула. Это было последнее, что я ожидала услышать.
— За что?
— За все, — он махнул рукой. — За тот вечер. За то, что молчал, когда они тебя поливали. За то, что вообще в это ввязался. Я же знал, чем кончится. Знал, что мать опять устроит цирк. Но поехал. Потому что Инна сказала — поедешь. А я… ну ты знаешь нашу семью. Перечить нельзя.
Я молчала, смотрела на него. Виталик говорил и говорил, будто прорвало.
— Ты не представляешь, как я живу, — он усмехнулся горько. — Инна командует, мама командует, теща командует. А я как… как приложение к кошельку. Скажут — едем, еду. Скажут — молчи, молчу. Скажут — дави на Диму, давлю. А я не хочу давить. Мне Дима нормальный мужик, мы с ним всегда нормально общались. А теперь он на меня смотреть не будет после того, как я там сидел и в тарелку пялился, пока они тебя…
Он запнулся, сжал кружку так, что пальцы побелели.
— В общем, прости. Если сможешь.
Я отпила кофе. Горечь обожгла язык, но это было даже приятно — отвлекло.
— Виталик, ты зачем пришел на самом деле?
Он поднял на меня глаза. В них было что-то похожее на уважение.
— А ты не дура, — сказал он тихо. — Жалко, что наши дурами тебя считают. Ты умнее всех нас вместе взятых.
— Не льсти. Говори, зачем пришел.
Он вздохнул, поставил кружку и выпрямился.
— Хорошо. Буду прямо. Инна с матерью задумали новую пакость. Они хотят подать в суд.
У меня внутри все похолодело.
— На каком основании?
— На том, что ты их выгнала среди ночи. Мать говорит, что у нее из-за этого стресс случился и давление подскочило. Она хочет взыскать с вас моральный ущерб. Ну и заодно припугнуть, чтобы Дима одумался.
Я не сдержала смешка. Истерического такого.
— Виталик, ты юрист? — спросила я.
— Нет, а что?
— А то, что они приехали в гости. Добровольно. Никто их не выгонял — я просто перестала их обслуживать. Убрала еду со стола. Это не преступление. И потом — это моя квартира. Я имею право не кормить людей, которые меня оскорбляют.
Виталик смотрел на меня с любопытством.
— Ты прямо спокойно так говоришь. Не боишься?
— А чего бояться? Правды? Пусть подают. Суд разберется. Но они же не подадут, Виталик. Они пугают. Это шантаж. Они думают, что Дима испугается и прибежит просить прощения.
— Не прибежит?
— Нет.
Виталик помолчал, потом кивнул.
— Я тоже так думаю. Дима в последнее время изменился. Раньше он первый бежал мать успокаивать. А сейчас… я слышал, как он по телефону с ней разговаривал. Жестко так. Сказал, что если она не перестанет, он вообще приезжать перестанет.
— Это правда, — подтвердила я. — Он выбрал меня.
Виталик смотрел на меня долго, потом вздохнул.
— Счастливая ты, Алена. Умеешь за себя постоять. И мужа за собой повела. А я… я так и буду всю жизнь под каблуком.
— А кто тебе мешает встать?
Он усмехнулся.
— Легко сказать.
— Легко. Скажи Инне: нет. Скажи: я так не хочу. Скажи: это моя жизнь. Она или смирится, или уйдет. Испугается — смирится. Не испугается — значит, не любила. Зачем тебе такая жена?
Виталик смотрел на меня так, будто я сказала что-то невероятное.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Ты мужик или кто? Ты работаешь, деньги в дом несешь, я смотрю, Инна при деньгах, квартира у них хорошая. Ты обеспечиваешь. Ты имеешь право на уважение. Если они тебя не уважают — это их проблема, не твоя.
Он молчал долго. Потом встал, подошел к окну, посмотрел на улицу.
— Алена, — сказал он, не оборачиваясь. — Я, наверное, не просто так пришел. Я… мне посоветоваться не с кем. Друзья все Иннины, им только язык почесать. А ты… ты первая, кто сказал мне правду. Не ту, которую удобно слышать, а настоящую.
— Зачем тебе моя правда? — спросила я тихо. — Мы почти чужие.
— А может, потому что чужие, — он обернулся. — Чужие не врут. Им все равно.
Я не нашлась, что ответить.
В прихожей зазвонил домофон. Я вздрогнула, посмотрела на часы — половина первого. Дима с работы не мог прийти так рано.
— Ты кого-то ждешь? — спросил Виталик напряженно.
— Нет.
Я вышла в прихожую, нажала кнопку.
— Кто?
— Алена, открой. Это я, Инна.
У меня сердце упало в пятки. Я обернулась на Виталика, который стоял в дверях кухни и побелел так, что веснушки на носу стали видны отчетливо.
— Инна там? — спросил он шепотом.
— Там, — ответила я так же тихо. — Что будем делать?
— Я не знаю, — он заметался по прихожей. — Если она увидит меня здесь…
— То что? Ты имеешь право ходить куда хочешь.
— Ты не понимаешь. Она меня убьет. Скажет, что я с тобой заговор против них строю.
Домофон зазвонил снова, настойчиво, долго.
— Алена, ты там? — голос Инны был раздраженный. — Открывай, я знаю, что ты дома. Машина твоя во дворе.
Я нажала кнопку, открыла дверь. Виталик заметался по прихожей, как загнанный зверь.
— Спрячь меня, — взмолился он. — Пожалуйста.
— Куда? У нас однушка.
— В ванну. Или в шкаф. Алена, умоляю.
Я смотрела на него и не верила своим глазам. Взрослый мужик, под сто килограммов весом, трясется от страха перед женой. Вот до чего доводят такие отношения.
— Иди в спальню, — скомандовала я шепотом. — Сиди тихо. И не выходи, пока я не позову.
Он рванул в спальню и прикрыл дверь. Я поправила халат, глубоко вздохнула и открыла входную дверь, как раз когда лифт привез Инну.
Она вылетела из лифта, как фурия. Разъяренная, с сумкой наперевес, с перекошенным лицом.
— Где он? — закричала она с порога.
— Кто? — я изобразила удивление.
— Виталик! Он сказал, что едет по делам, а машина его у твоего подъезда стоит! Я весь двор обошла — точно его машина. Где он?
— Инна, ты с ума сошла? Зачем Виталику ко мне приезжать? Мы с ним вообще не общаемся.
Она ворвалась в прихожую, оттолкнув меня плечом, и понеслась по квартире. Заглянула на кухню, в ванную, в туалет. Я шла за ней и молилась, чтобы Виталик сидел тихо.
Инна подлетела к спальне. Ручка дернулась.
— Закрыто, — сказала я спокойно. — Там беспорядок, я не убирала.
— Открывай.
— Не открою. Ты в моем доме, Инна. Я тебя не приглашала. Ты ворвалась без стука. У тебя ордер на обыск есть?
Она замерла, сверля меня взглядом. Глаза у нее горели бешенством, но что-то в моих словах ее остановило.
— Я знаю, что он здесь, — прошипела она. — И я узнаю, зачем он приходил. И ты у меня попляшешь, сучка.
— Инна, — сказала я ледяным тоном. — Вон из моего дома. Немедленно.
Она стояла, сжимая кулаки. Секунду мне казалось, что она кинется на меня. Но потом она развернулась и вылетела в коридор.
— Я с тобой еще поговорю, — бросила она уже от входной двери. — И Диме твоему передай — мать из больницы выписывается завтра. Если он не приедет, пусть потом не удивляется, что его из наследства вычеркнули.
Дверь хлопнула так, что стены задрожали.
Я стояла в прихожей, пытаясь отдышаться. Из спальни выглянул Виталик. Лицо у него было серое.
— Ушла?
— Ушла, — выдохнула я. — Но она знает, что ты здесь. Машина твоя выдала.
Он выругался сквозь зубы и сел прямо на пол в коридоре.
— Все, — сказал он глухо. — Хана мне. Она теперь устроит.
— Виталик, — я присела рядом. — Ты взрослый человек. Ты чего боишься? Ну устроит скандал. Ну покричит. И что? Ты что, первый год с ней?
— Ты не понимаешь, — он закрыл лицо руками. — Она меня сломает. Она умеет. Она будет пилить каждый день, каждую минуту, пока я не сдамся. Она из любой мелочи делает катастрофу. А если она узнает, зачем я приходил… Я же тебе почти признался, что думаю уйти от них. Она это чувствует. Она поэтому и примчалась.
Я молчала. Что тут скажешь.
Виталик поднял на меня глаза. В них стояли слезы. Взрослый мужик, а плачет.
— Алена, можно я у вас посижу немного? Пока она уедет. Я не могу сейчас с ней встретиться. Не готов.
— Посиди, — кивнула я. — Чай будешь?
— Давай.
Я пошла на кухню, поставила чайник заново. Виталик пришел следом, сел на табуретку и уставился в окно.
Мы сидели молча, пили чай. За окном моросил дождь. Где-то внизу взревел мотор — Инна уехала.
— Уехала, — сказал Виталик, отставляя кружку. — Мне пора.
— Иди, — я кивнула. — И подумай над тем, что я сказала.
Он встал, дошел до двери, обернулся.
— Алена, спасибо. Ты не представляешь, как мне это было нужно. Просто поговорить с нормальным человеком.
— Обращайся, — усмехнулась я. — Только в следующий раз предупреждай заранее, чтобы я Инну встречать была готова.
Он улыбнулся впервые за весь разговор и вышел.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Голова гудела. Столько событий за одно утро. Визит Виталика, нашествие Инны, разговоры о суде, о наследстве. И выписка свекрови завтра.
Я посмотрела на часы. Дима должен был вернуться через два часа. Мне нужно было все ему рассказать. И решить, что делать завтра.
Я пошла на кухню, убрала кружки, протерла стол. Взяла телефон и набрала Диму.
— Привет, — сказала я, когда он ответил. — Как работа?
— Нормально, — голос у него был уставший. — А ты чего?
— Дима, приезжай пораньше, если можешь. Много всего случилось. Виталик приходил, потом Инна прибегала. Надо поговорить.
— Виталик? Зачем?
— Расскажу вечером. Это важно.
— Хорошо, — он помолчал. — Лен, мама звонила. Из больницы. Сказала, что завтра выписка и что она хочет, чтобы мы приехали. Оба.
Я замерла.
— Оба?
— Оба. Я переспросил. Она сказала: «Приезжайте вдвоем. Раз уж ты ее выбрал, пусть приедет и посмотрит мне в глаза».
Я молчала, переваривая.
— Лена, ты как? — спросил Дима осторожно.
— Я нормально, — ответила я. — Вечером поговорим. Приезжай.
— Еду.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Дождь усилился, барабанил по стеклу. Завтра предстоял тяжелый день. Но я знала одно — одна я туда не поеду. И Дима без меня не поедет.
Мы вместе. И это главное.
Дима приехал через час. Я услышала, как хлопнула дверь подъезда, подошла к окну и увидела его — он быстро шел через двор, накинув капюшон куртки от дождя. Через минуту ключ повернулся в замке.
— Лена? — крикнул он из прихожей.
— Я на кухне.
Он вошел, мокрый, уставший, но глаза живые, встревоженные. Сразу подошел, поцеловал в макушку, сел напротив.
— Рассказывай. Что за Виталик? Что за Инна?
Я вздохнула и начала по порядку. Про утренний визит Виталика, про его извинения, про разговор о суде и наследстве, про то, как он просил спрятать его от Инны. Про то, как Инна ворвалась и устроила обыск. Дима слушал молча, только хмурился все сильнее.
— Вот же… — он сжал кулаки. — Она правда ворвалась? Без стука?
— Правда. Еле выставила.
— А Виталик? Он до сих пор у тебя?
— Нет, уехал, как только Инна уехала. Боялся с ней встретиться.
Дима покачал головой.
— Никогда не думал, что он такой… тряпка. Вроде мужик здоровый, а жены боится как огня.
— Не все такие смелые, как ты, — сказала я тихо.
Он посмотрел на меня, и в глазах его было что-то теплое.
— Спасибо, Лена.
— За что?
— За то, что не выгнала его. За то, что разговаривала. Виталик, он неплохой мужик, просто замордовали его наши бабы. Я с ним на рыбалку ездил пару раз, нормальный он. А дома — молчит, слова лишнего не скажет.
— Мне его жалко, — призналась я. — Но он сам должен решить, как дальше жить.
Дима кивнул, помолчал.
— Лена, про завтра. Ты как? Поедешь?
Я смотрела на него и понимала — если я не поеду, он поедет один. И тогда все, что мы выстроили за эти дни, рухнет. Он снова окажется там один против них, и они сомнут его.
— Поеду, — сказала я твердо. — Но на моих условиях.
— Каких?
— Мы приезжаем, забираем ее, отвозим домой. Никаких чаепитий, никаких посиделок. Если она хочет говорить — говорит при мне. Если начинает оскорблять — мы уходим сразу. И ты меня поддерживаешь. При ней. Вслух.
Дима кивнул, не раздумывая.
— Договорились. Я больше не буду молчать.
Он встал, подошел, обнял меня, и мы стояли так посреди кухни, слушая дождь за окном.
Ночь прошла беспокойно. Дима ворочался, я тоже не спала, но молчала, не хотела его тревожить. Под утро провалилась в тяжелый сон без сновидений.
Разбудил меня будильник. Восемь утра. За окном все так же моросил дождь, серый мартовский день не обещал ничего хорошего. Дима уже не спал, сидел на кровати, обхватив голову руками.
— Доброе утро, — сказала я хрипло.
— Доброе, — он повернулся, и я увидела, что он не выспался, под глазами круги. — Кофе сварил. Собирайся, выезжать через час.
Я встала, накинула халат и пошла на кухню. Кофе был горячий, бутерброды на тарелке, даже яичница — Дима старался. Я улыбнулась про себя и принялась завтракать.
Через час мы уже парковались у больницы. Дождь кончился, но небо оставалось тяжелым, низким. Я взяла пакет с фруктами — купила по дороге новые, потому что вчерашние остались в палате.
В холле было людно. Мы поднялись на третий этаж, подошли к седьмой палате. Дверь была открыта.
Тамара Ивановна сидела на кровати, одетая, с сумкой на коленях. Рядом стояла Инна, сложив руки на груди. Виталика не было.
При нашем появлении свекровь подняла голову. Лицо у нее было бледное, но глаза — злые, цепкие, как всегда.
— Явились, — сказала она вместо приветствия.
— Здравствуй, мама, — Дима подошел, наклонился поцеловать ее. Она подставила щеку, но даже не повернулась, смотрела на меня.
Я остановилась у двери, положила пакет с фруктами на тумбочку.
— Здравствуйте, Тамара Ивановна. Поздравляю с выпиской.
Она промолчала. Инна фыркнула.
— Ну что, поехали? — спросил Дима бодро, слишком бодро. — Машина внизу.
— Поехали, — свекровь встала, опираясь на руку Инны. — Только сразу предупреждаю — я к вам не поеду. Везите меня домой. К Инне.
Дима замер.
— Как к Инне? Мы договаривались…
— Ничего я не договаривалась, — перебила свекровь. — Ты мне звонил, я сказала — приезжайте. А куда поеду — я сама решу. К Инне поеду. Там мне и уход обеспечат, и забота, и не будут выгонять среди ночи.
Она посмотрела на меня с торжеством.
Я молчала. Дима переводил взгляд с меня на мать.
— Мам, ну как же так? Мы готовились, Лена убралась, продукты купила…
— Ах, продукты! — свекровь всплеснула руками. — Продукты она купила! А душу? Душу кто мне вернет? Я из-за нее в больнице оказалась!
— Врачи сказали — давление, — тихо сказала я. — Это не я его подняла, Тамара Ивановна. Вы сами.
Она побелела.
— Ты… ты еще смеешь…
— Мама, хватит, — Дима шагнул вперед. — Лена права. Ты сама себя накрутила. Никто тебя не выгонял. Мы просто не стали есть, когда нас оскорбляют. Это твой выбор — обижаться. Но я тебя везу домой. К нам. Потому что Инне некогда, у нее работа. А у меня есть я и Лена, и мы готовы за тобой ухаживать.
Свекровь смотрела на него с изумлением.
— Ты… ты при мне ее защищаешь?
— Да, мама. При тебе. Потому что она моя жена. И я ее люблю.
В палате повисла тишина. Инна открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Дима, ты с ума сошел? — выдавила она.
— Нет, Инна. Я впервые в жизни пришел в себя. И если мама не хочет ехать к нам — пусть едет к тебе. Я отвезу. Но тогда не жалуйся потом, что я не помогаю.
Свекровь смотрела на сына, и в глазах ее было что-то новое. Не злость. Растерянность.
— Дима, — сказала она тихо. — Ты правда так решил?
— Правда, мама.
Она помолчала долго. Потом взяла сумку и пошла к выходу, даже не взглянув на меня.
— Поехали к тебе, — бросила она на ходу. — Инна, ты вечером заедешь. Мне лекарства нужны.
Инна дернулась за ней, но на пороге обернулась и посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе.
Мы вышли следом. В коридоре я заметила Виталика — он стоял у окна в конце коридора и курил в открытую форточку. Увидел нас, отвел глаза.
Пока свекровь с Инной грузились в машину, я подошла к нему.
— Ты чего тут?
— Жду, — он усмехнулся горько. — Повезу их, наверное. Инна сказала — отвезешь. Значит, отвезу.
— Виталик, — я посмотрела ему в глаза. — Помни, что я тебе говорила. Ты имеешь право сказать нет.
Он кивнул, но в глазах было сомнение.
— Поживем — увидим. Спасибо тебе, Алена. За все.
Я вернулась к машине. Дима уже усадил свекровь на заднее сиденье, Инна села рядом. Я села вперед.
Всю дорогу до дома свекровь молчала, только смотрела в окно. Инна бубнила что-то в телефон. Дима вел молча.
Когда мы приехали, я помогла выгрузить сумки, открыла дверь. Свекровь вошла в квартиру, огляделась. Все было чисто, прибрано, на столе стояла ваза с цветами.
— Вот, мама, проходи, — Дима показал на комнату, где мы приготовили раскладушку. — Тут будешь спать. Пока.
Свекровь прошла, села на раскладушку, положила сумку рядом.
— Чаю хотите? — спросила я, стоя в дверях.
— Хочу, — неожиданно сказала она. — Налей.
Я пошла на кухню, заварила чай, достала печенье, которое купила специально. Поставила все на поднос и принесла в комнату.
Свекровь взяла чашку, отпила, поморщилась.
— Сахар забыла, — сказала она.
Я молча вернулась на кухню, взяла сахарницу, принесла.
— Положи, — она кивнула на чашку.
Я положила две ложки, размешала.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Я замерла. Это было первое спасибо от нее за пять лет.
— Пожалуйста, — ответила я.
Инна все это время стояла в прихожей, не раздеваясь.
— Ну, я поехала, — сказала она громко. — Мам, ты как? Нормально?
— Нормально, — ответила свекровь, не глядя на нее. — Езжай. Вечером позвони.
Инна посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но передумала и вышла.
Дима проводил ее и вернулся в комнату. Сел на стул рядом с раскладушкой.
— Мам, нам поговорить надо.
— Говори, — она поставила чашку на тумбочку.
— Ты как себя чувствуешь?
— Нормально, сказала же.
— Лена будет готовить, убирать. Если что-то надо — говори. Мы поможем.
Свекровь молчала, смотрела на свои руки.
— Мам, — Дима взял ее за руку. — Я тебя люблю. Но Лену обижать не дам. Если ты хочешь жить с нами — живи. Но без оскорблений. Договорились?
Она подняла на него глаза. Долго смотрела. Потом перевела взгляд на меня.
— А ты чего молчишь? — спросила она. — Тоже скажи что-нибудь.
Я сделала шаг вперед.
— Тамара Ивановна, я не враг вам. Я никогда не была врагом. Я просто хочу, чтобы меня уважали в моем доме. Если вы готовы — давайте жить мирно. Если нет…
— Если нет, то что? — усмехнулась она.
— Если нет, то мы найдем способ, чтобы вам было комфортно, но отдельно. Пансионат, сиделка, что угодно. Я не позволю больше унижать себя.
Она смотрела на меня долго. Потом кивнула.
— Умная, — сказала она. — Жалко, что не моя кровь. Такая бы мне пригодилась.
— Я и так ваша, — ответила я. — Жена вашего сына. Если вы примете — буду.
Она отвернулась к окну.
— Идите, — сказала устало. — Посплю я. Устала с дороги.
Мы вышли, прикрыв дверь. На кухне Дима обнял меня и прижал к себе.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально. А ты?
— Не знаю. Странно все. Она… она никогда спасибо не говорила.
— Может, начало положено, — сказала я. — Посмотрим.
Прошла неделя. Свекровь жила у нас. Первые дни она молчала, почти не выходила из комнаты, ела то, что я готовила, но не комментировала. Я носила ей еду, чай, интересовалась самочувствием. Отвечала односложно.
Потом постепенно начала выходить на кухню. Сначала просто сидеть, смотреть в окно. Потом попросила газету. Я купила. Потом сказала, что ей скучно. Я предложила телевизор включить.
На пятый день она застала меня на кухне, когда я чистила картошку на суп.
— Дай, — сказала она и взяла нож. Я опешила, но отдала. Она чистила молча, быстро, ловко. Потом сказала: — Лук есть? Я пассеровку сделаю.
Я принесла лук, морковь. Она встала к плите, и через полчаса на кухне пахло так, как пахло в детстве у бабушки.
Дима, вернувшись с работы, замер в дверях.
— Мам? Ты готовишь?
— А что, нельзя? — буркнула она, не оборачиваясь. — Руки не отсохли еще.
Мы сели ужинать. Свекровь ела молча, но когда я похвалила суп, она чуть заметно улыбнулась.
Вечером, когда Дима ушел в душ, она позвала меня.
— Алена, сядь, — сказала она, указывая на стул.
Я села.
— Я тут подумала, — начала она медленно. — Ты права была. Я… я не умею по-другому. Всегда командовала, всегда требовала. Сына поднимала одна, приходилось быть жесткой. А потом привыкла. Думала, все вокруг должны. А ты не должна.
Я молчала, слушала.
— Я не буду говорить, что полюбила тебя, — продолжала она. — Не люблю я тебя. И ты меня не любишь. Но уважать — могу. Если ты готова.
— Готова, — сказала я.
Она кивнула и ушла в свою комнату.
На следующий день позвонила Инна. Дима взял трубку, включил громкую.
— Мам, как ты? — голос у Инны был напряженный.
— Нормально, — ответила свекровь.
— Не обижают?
— Кто? — свекровь усмехнулась. — Ты про Алену? Нормально все. Она готовит, убирает. Не обижает.
Инна замолчала.
— Мам, ты чего? — спросила она растерянно. — Ты вроде не любила ее.
— Жить надо, Инна, — ответила свекровь. — А не любить можно по-разному. Ты лучше про себя расскажи. Как у вас с Виталиком?
Инна помолчала.
— А что с Виталиком? Нормально все.
— Точно нормально? — свекровь говорила жестко, как раньше. — А чего он ко мне не заходит? Чего ты одна приезжаешь?
— Работа у него, мам. Занят.
— Занят, — передразнила свекровь. — Смотри, Инка, доработаешься. Мужика надо уважать, а не пилить каждый день. Я тут поняла одну вещь — если мужика не уважать, он или сломается, или уйдет. И будешь потом одна куковать.
Инна бросила трубку.
Свекровь посмотрела на нас и хмыкнула.
— Не понимает, — сказала она. — Глупая еще. Ну ничего, жизнь научит.
Мы с Димой переглянулись. Мир перевернулся.
Месяц спустя мы сидели на кухне втроем. Свекровь пила чай с моими пирожками и даже похвалила — сказала, что тесто удачное. Дима сидел довольный, улыбался.
— Мам, — сказал он осторожно. — А ты надолго к нам?
Она посмотрела на него, потом на меня.
— А выгоните?
— Нет, — сказала я. — Но спросить можно.
— Поживу пока, — ответила она. — Если не надоем друг другу. А там видно будет. Может, домой захочу. Скучно без подруг, без скамеечки.
— Мы привозить будем, — пообещал Дима. — И забирать, если что.
— Ладно, — кивнула она. — Живите пока. Я вам не мешаю?
— Нет, мама, — Дима обнял ее, и она не отстранилась. — Ты не мешаешь.
Я смотрела на них и думала о том, что жизнь умеет удивлять. Никогда бы не поверила, что буду сидеть на одной кухне со свекровью и пить чай, как нормальные люди.
В прихожей зазвонил домофон. Я пошла открывать.
— Кто?
— Алена, это Виталик. Можно к вам? Поговорить надо.
Я нажала кнопку и открыла дверь.
— Заходи, — сказала я. — У нас как раз чай горячий.
Виталик вошел, разулся, прошел на кухню. Увидел свекровь, замер.
— Тамара Ивановна? Вы тут?
— Тут, — кивнула она. — Проходи, садись. Рассказывай, чего пришел.
Виталик сел, посмотрел на меня, на Диму, на свекровь.
— Я… это… я ушел от Инны, — выпалил он.
Все замерли.
— Совсем? — спросил Дима.
— Совсем. Вещи собрал и ушел. Не могу больше. Пилить каждый день, командовать, унижать. Я человек или кто? Алена мне тогда правильно сказала — имею право на уважение.
Он посмотрел на меня с благодарностью.
Свекровь молчала, потом взяла чайник и налила ему чаю.
— Правильно сделал, — сказала она. — Инка дура. Я ей говорила — не пили мужика. Не послушала. Теперь пусть одна сидит. А ты, Виталик, живи. Найдется еще баба, нормальная, которая ценить будет.
Виталик смотрел на нее с изумлением.
— Тамара Ивановна, вы… вы не ругаете?
— А чего ругать? — она пожала плечами. — Ты не чужой мне. Пять лет в семье. Если Инна не удержала — ее проблемы. А ты приходи, если что. Поможем.
Виталик улыбнулся, впервые за долгое время по-настоящему.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам всем.
Мы сидели на кухне, пили чай, и за окном светило мартовское солнце. Настоящее, теплое, весеннее.
Жизнь продолжалась. И в ней, кажется, наступала новая глава. Для всех нас.
