Свекровь всегда говорила, что моя родословная пахнет навозом, а её — французскими духами и истинно голубой кровью.
Жаль, что она не учла один маленький закон физики: голубая кровь на морозе стынет так же быстро, как обычная, а дорогой парфюм отвратительно раскрывается под проливным дождем.
Особенно в тот момент, когда тебя вежливо, но настойчиво вышвыривает на улицу охрана ресторана, которым, как внезапно выяснилось, владеет мой «неотесанный» папа.
Но давайте по порядку.
Мой муж Эдуард считал себя интеллигентом в пятом поколении. Его мама, Элеонора Генриховна, работала заместителем директора в страховой фирме, но вела себя так, будто лично принимала парады на Дворцовой площади.
Мои же родители всю жизнь прожили в Сибири. Да, они фермеры. Только Элеонора Генриховна почему-то решила, что фермер — это мужик в телогрейке, который вилами кидает сено коровам, а не владелец крупнейшего за Уралом агрохолдинга, экспортирующего зерно в три десятка стран.
Я никогда не козыряла деньгами родителей. Приехала в столицу, отучилась, устроилась аналитиком, вышла замуж по любви. Точнее, я думала, что по любви.
Эдик красиво ухаживал, читал Бродского и казался тонкой натурой. О том, что эта «тонкая натура» не в состоянии оплатить коммуналку без маминого одобрения, я узнала уже после ЗАГСа.
Пышного торжества не было. У Эдика, как у истинно возвышенной натуры, денег на ресторан не водилось, а я, по глупой молодости, решила поберечь его хрупкое мужское эго и настояла на скромной росписи.
Мои родители тогда прилететь не смогли — в Сибири бушевал такой снежный буран, что аэропорты закрыли на трое суток. Они перевели нам на карту солидную сумму в качестве подарка, но Элеонора Генриховна, увидев цифры, лишь презрительно фыркнула: «Надо же, последние крохи со своих грядок собрали, чтобы перед столицей не позориться».
Ей и в голову не приходило, что это был доход папиного холдинга за полдня. А в гости на мою малую родину Эдик так ни разу и не слетал: свекровь при одном слове «Тайга» начинала пить корвалол и причитать, что ее мальчика там непременно съедят медведи.
С первого дня нашего брака Элеонора Генриховна взялась мое «деревенское» происхождение искоренять.
— Алиночка, ну кто так режет сыр? — вздыхала она, приходя к нам в гости (своим ключом, разумеется) ранним субботним утром.
— Сразу видно, что в вашем таежном краю о культуре гастрономии не слышали. Бри нужно нарезать веером, а не рубить, как дрова!
Она стояла посреди моей кухни, задрав подбородок так высоко, что, казалось, могла бы почесать им потолок.
— Элеонора Генриховна, — спокойно, не отрываясь от кофемашины, отвечала я.
— Исторически во Франции сыр бри крестьяне отламывали руками, прямо в поле. А традиция резать его «веером» появилась в советских ресторанах от банальной экономии продукта. Почитайте кулинарные архивы, это занимательно.
Свекровь возмутилась и её идеально нарисованные брови поползли вверх, губы задрожали, но крыть было нечем. Она нервно дернула шелковым платочком на шее, буркнула что-то про «невежество современной молодежи» и ретировалась в гостиную.
Эдик, вместо того чтобы поддержать меня, лишь виновато хихикал из-за угла, надувшись, как индюк, которому забыли насыпать корма:
— Ну что ты, Алин, мама же добра желает, приобщает тебя к высокому…
Конфликт медленно, но, верно, набирал обороты, пока не наступил юбилей Элеоноры Генриховны. Пятьдесят пять лет. Праздновать было решено в «Гранд Империал» — самом пафосном, дорогом и претенциозном ресторане города. Золотые люстры, лепнина, официанты во фраках.
— Я пригласила всех нужных людей, — вещала свекровь по телефону, расхаживая по нашей квартире.
— И, так и быть, Алиночка, пусть твои родители тоже приедут. Надо же им хоть раз в жизни посмотреть, как отдыхает приличное общество. Только скажи им, чтобы свои валенки оставили в Сибири.
Я лишь усмехнулась. Мои родители, Иван Степанович и Нина Андреевна, люди простые в общении, но к их «валенкам» прилагался личный водитель и костюмы ручной работы из итальянской шерсти.
В день банкета ресторан сиял. Собралась вся местная «элита»: чиновники средней руки, начальство Элеоноры, какие-то бледные дамы в бриллиантах, взятых напрокат.
Мои родители приехали вовремя. Папа, высокий, статный, с густыми усами и хитрым прищуром, тепло обнял меня. Мама улыбнулась своей мягкой, всепонимающей улыбкой.
Но когда мы прошли в зал, я застыла.
Элеонора Генриховна рассадила гостей согласно своей внутренней иерархии. Стол моих родителей находился в самом дальнем углу, на галерке, аккурат между дверью на кухню и проходом к туалетам. Сквозняки несли туда запахи чеснока и звон грязной посуды.
Я резко обернулась к мужу.
— Эдик, это что такое?
Он глупо почесал затылок, пряча глаза:
— Ну, Алин… Мама решила, что им там будет спокойнее. Ближе к, так сказать, рабочей атмосфере, чтобы не смущались среди интеллигенции…
Я хотела устроить скандал прямо там, но папа мягко положил руку мне на плечо.
— Оставь, дочка, — шепнул он, и в его глазах блеснул опасный, стальной огонек.
— Отсюда обзор лучше. Дадим интеллигенции проявить себя.
Мы сели. Праздник шел своим чередом. Лилось рекой дорогое шампанское, произносились фальшивые тосты. Элеонора Генриховна порхала между столами, собирая комплименты, словно голодная пчела нектар.
И вот, наступила кульминация. Свекровь взяла микрофон. В зале повисла тишина.
— Дорогие мои! — начала она тоном пророка, спустившегося с горы Синай.
— Я так рада видеть здесь цвет нашего общества! Настоящую элиту! — Она выдержала театральную паузу и скосила глаза в сторону нашего столика у кухни.
— И, конечно, наших гостей из… глубокой провинции. Знаете, мне искренне жаль, что некоторые до сих пор не умеют держать вилку для устриц, предпочитая ей, видимо, вилы.
— Но мы, как истинная столичная интеллигенция, снисходительны к деревенщине. Мы готовы терпеть их рядом, чтобы нести им свет цивилизации!
По залу прокатился сдержанный смешок. Эдик, сидевший рядом со мной, самодовольно заулыбался, словно начищенный медный таз, в котором так и не сварили варенье.
— Мама сегодня в ударе, правда? — шепнул он мне, даже не подумав возмутиться.
Это был предел. Я почувствовала, как внутри все закипает от ледяной ярости. Но не успела я открыть рот, как мой отец спокойно встал.
Иван Степанович неспешно промокнул усы белоснежной салфеткой, положил ее на стол и твердым шагом направился к центру зала. Он не пошел к свекрови.
Он подошел к бледному, потному метрдотелю, стоявшему у колонны, и что-то тихо ему сказал, достав из внутреннего кармана пиджака какую-то визитку.
Метрдотель округлил глаза так, что они едва не выпали в чужой салат. Он начал судорожно кланяться. Живая музыка мгновенно смолкла, оборвавшись на полуноте.
Отец спокойно подошел к опешившей Элеоноре Генриховне и аккуратно забрал у нее микрофон.
— Добрый вечер, уважаемые представители «элиты», — голос папы был глубоким, бархатным и тяжелым, как сибирский мороз.
— Я хотел бы внести маленькую поправку в сегодняшнее меню. Устрицы здесь действительно неважные. И это недочет моего агрохолдинга, который, так уж вышло, является единственным владельцем и этого исторического здания, и самого ресторана «Гранд Империал». А заодно — и главным кредитором фирмы, в которой трудится уважаемая юбилярша.
В зале повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как лопаются пузырьки в бокалах. Улыбка сползла с лица Элеоноры Генриховны.
— К сожалению, — продолжил папа, не повышая голоса, — банкет окончен. Мы, «деревенщины», очень трепетно относимся к чистоте.
— А в этом заведении скопилось слишком много… токсичной плесени. Ресторан закрывается на полную санитарную обработку прямо сейчас. Прошу всех освободить помещение.
Элеонора Генриховна онемела и посмотрела так, будто мир внезапно перестал подчиняться ее указаниям.
— Что… да как вы смеете! Это возмутительно! Эдик, скажи им! — завизжала она, теряя весь свой аристократический лоск.
Эдик вскочил, растерянно моргая:
— Алина! Твой отец сошел с ума! Уйми его!
Я медленно встала, чувствуя невероятное, опьяняющее спокойствие. Сняла с безымянного пальца обручальное кольцо. Оно блеснуло в свете люстр и с мелодичным звоном опустилось прямо в недопитый бокал шампанского моей свекрови.
— Приятного аппетита, Элеонора Генриховна, — улыбнулась я.
— Только будьте осторожны, металл тяжелый, не подавитесь на пути к свету цивилизации. А ты, Эдик, можешь не провожать. У меня теперь аллергия на вашу породу.
Через пять минут крепкие, предельно вежливые ребята из службы безопасности ресторана провожали возмущенных, суетящихся гостей к выходу.
Мы с родителями вышли через VIP-вход и сели в теплую машину. А когда мы отъезжали, я видела через тонированное стекло великолепную картину.
На улице начался проливной дождь. Элеонора Генриховна стояла на тротуаре, пытаясь поймать такси. Ее сложная прическа опала, тушь потекла черными ручьями по щекам, а рядом прыгал промокший насквозь Эдик, безуспешно пытаясь прикрыть маму своим нелепым дизайнерским шарфиком.
В этот момент в них не было ни капли аристократизма — только жалкая, растерянная злоба людей, у которых выбили из-под ног их картонный пьедестал.
На следующий день Эдика уволили из фирмы (которая, как выяснилось, действительно держалась на плаву только за счет контрактов с папиным холдингом).
Свекровь ушла на досрочную пенсию, чтобы не позориться перед коллегами, узнавшими о грандиозном фиаско. А я подала на развод, собрала вещи и переехала в свою новую, счастливую жизнь, где нет места чужому высокомерию.
И если кто-то пытается унизить вас своим «высоким происхождением» и громко кричит о своей элитарности, не нужно плакать или опускаться до базарной ругани. Не пытайтесь перекричать напыщенного глупца. Ведь чаще всего те, кто громче всех кричит о своей короне, живут в замке, который принадлежит «деревенщинам».
