Сон оборвался резко, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Я открыла глаза, вглядываясь в темноту спальни. Рядом мерно и глубоко дышал Максим. Его рука по-хозяйски лежала на моей талии — привычный жест, который всегда дарил мне чувство невероятной защищенности. Десять лет брака. Десять лет того самого женского счастья, о котором пишут в глянцевых журналах и снимают ванильные фильмы. Мой муж — успешный архитектор, внимательный, заботливый, тот самый мужчина, за которым как за каменной стеной.
Я осторожно убрала его руку, стараясь не разбудить. В горле пересохло, захотелось выпить воды. Накинув шелковый халат, я бесшумно выскользнула из спальни. В квартире стояла та особенная, густая ночная тишина, когда слышно лишь гудение холодильника на кухне.
Зайдя в ванную, я не стала включать яркий верхний свет, ограничившись мягкой подсветкой зеркала. Прохладная вода немного освежила. Я уже собиралась выйти, когда мой взгляд упал на край раковины. Там лежал планшет Максима. Видимо, он читал новости перед сном и забыл его здесь.
Экран неожиданно загорелся, осветив полумрак ванной холодным голубоватым светом. Пришло уведомление. Я никогда не шпионила за мужем. У нас не было секретов, пароли от телефонов мы знали наизусть, просто потому, что это было удобно — ответить на звонок, когда другой за рулем, или посмотреть рецепт.
Но что-то в этом всплывшем окне заставило меня замереть.
Сообщение в Telegram от абонента по имени «Виктория (Нотариус)».
Текст гласил: «Максим, я понимаю, как вам сейчас тяжело. Но документы по передаче прав на дом нужно подписать до конца месяца. Пока она еще в состоянии держать ручку. Держитесь, вы невероятно сильный мужчина».
Воздух внезапно стал густым, как кисель. Я забыла, как дышать. Какая передача прав? Кому тяжело? Кто «еще в состоянии держать ручку»?
Дрожащими пальцами я коснулась экрана. Планшет разблокировался (пароль — дата нашей свадьбы, какая ирония). Я открыла диалог.
То, что я увидела, заставило мои колени подогнуться. Я медленно осела на пуфик у туалетного столика, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности.
Это была не нотариус. Вернее, может быть, она и была юристом по профессии, но общались они отнюдь не о делах. Вся их переписка была пропитана вязкой, приторной скорбью и… романтикой.
Но самое страшное было не в факте измены. Измена — это пошло, банально, больно, но понятно. То, что читал мой воспаленный мозг, выходило за рамки нормального человеческого понимания.
Максим описывал меня. Свою горячо любимую жену Анечку. Которая угасает на глазах от стремительно прогрессирующей неоперабельной опухоли.
Я листала сообщения наверх, и перед моими глазами разворачивалась настоящая трагедия, достойная Оскара.
Максим (2 недели назад): «Сегодня Ане было совсем плохо. Лежала весь день. Я приготовил ей ее любимый бульон, но она съела всего пару ложек. Смотрю на ее осунувшееся лицо и плачу, когда она не видит. Врачи дают максимум полгода».
Виктория: «Господи, бедный мой мальчик. Как ты все это выносишь? Ты святой, Максим. Ни один мужчина не был бы так предан. Я мысленно обнимаю тебя».
Максим (неделя назад): «Начал потихоньку собирать ее летние вещи в коробки. Зачем они ей теперь? Сердце разрывается. Она так любила это желтое платье. Мы купили его в Италии. Вика, я не знаю, как буду жить без нее. Но я должен быть сильным до самого конца».
Меня затошнило. Желтое платье. На прошлой неделе я искала его, чтобы отдать в химчистку, и Максим сказал, что, наверное, случайно отвез его на дачу вместе с другими сезонными вещами.
Я продолжила читать, проваливаясь в бездну чудовищного безумия. Он делился с этой женщиной «результатами моих анализов», описывал «приступы боли», которых не было, рассказывал о том, как я якобы просила его найти свое счастье после моего ухода. Он выстроил идеальный образ героя-мученика, самоотверженно ухаживающего за умирающей женой.
А Виктория… Виктория утешала его. Присылала ему свои фотографии в белье с подписями: «Пусть это хоть немного отвлечет тебя от твоего горя». Обсуждала, какой памятник лучше поставить, чтобы это было «со вкусом и без лишнего пафоса». Они планировали отпуск на Бали в декабре — «чтобы ты мог восстановить нервы после похорон».
Но самое дикое заключалось в том, что я была абсолютно, стопроцентно здорова. Месяц назад я проходила полное обследование для продления расширенной страховки. Мои анализы были эталонными, хоть в космос запускай. Я бегала по утрам, занималась йогой и чувствовала себя прекрасно.
Я сидела на холодном кафеле ванной, обхватив плечи руками. Слезы не шли. Был только животный, первобытный ужас. Я жила с психопатом.
Мой мозг, словно перепуганный архивариус, начал лихорадочно доставать воспоминания последних месяцев и раскладывать их по новым, кроваво-красным папкам.
Полгода назад Максим внезапно стал невероятно, удушающе заботливым. Он запретил мне носить тяжести. Заставлял пить какие-то горькие травяные сборы — «для иммунитета, милая, экология сейчас ужасная». Когда к нам приходили гости, он смотрел на меня с такой вселенской грустью, что друзья начинали неловко замолкать.
Я вспомнила день рождения его матери. Он тогда поднял тост: «За мою Анечку. Пусть каждый день, который нам отпущен, будет светлым». Я тогда еще пошутила, что он говорит так, будто мы завтра умрем, и все засмеялись. Но глаза Максима оставались трагически влажными.
Он питался этим. Ему не нужна была другая женщина сама по себе. Ему нужна была роль. Роль трагического героя, вдовца-страдальца, собирающего лайки, сочувствие и женское обожание на костях еще живой жены. Он уже мысленно меня похоронил. Я была для него отыгранным материалом, реквизитом в его грандиозном спектакле.
Я перевела взгляд на зеркало. Оттуда на меня смотрела молодая, здоровая, 32-летняя женщина. С румянцем на щеках, с блестящими волосами. Не призрак. Не умирающая. Живая.
Дрожь прошла. На ее место пришла холодная, обжигающая ярость.
Я сделала несколько глубоких вдохов, зашла в настройки планшета и переслала всю их переписку себе на почту. Затем сделала скриншоты самых вопиющих моментов: про желтое платье, про передачу прав на дом, про памятник. Аккуратно стерла следы своего вмешательства, заблокировала планшет и положила его ровно на то же место.
Затем я встала и посмотрела на дверь спальни. Там, на нашей кровати, спал человек, который уже выбрал гроб для меня.
Утром я проснулась от запаха свежесваренного кофе и выпечки. Раньше меня бы это растрогало до слез. Муж-добытчик, встал пораньше, чтобы порадовать любимую. Теперь же этот запах ассоциировался у меня с запахом ладана.
Я надела свой лучший шелковый халат — тот самый, глубокого изумрудного цвета, который так подчеркивал мои глаза. Нанесла легкий макияж, распустила волосы. Если уж я «умираю», то буду делать это красиво.
Выйдя на кухню, я увидела Максима. Он стоял у плиты в фартуке, что-то помешивая в турке. Увидев меня, он немедленно нацепил на лицо маску тревожной заботы.
— Анечка, солнышко, почему ты встала? — он бросился ко мне, обнимая за плечи. — Тебе же нужно больше отдыхать. Как твоя спина? Не тянет?
Его голос был мягким, бархатистым. Голос идеального маньяка.
— Все прекрасно, милый, — я улыбнулась ему самой лучезарной улыбкой. — Чувствую себя так, будто заново родилась.
В его глазах на долю секунды мелькнуло раздражение. Это было так быстро, что раньше я бы не заметила. Здоровая и полная сил жена ломала ему сценарий. Как он напишет Виктории, что я угасаю, если я сейчас начну танцевать румбу на кухне?
— Это… это чудесно, родная. Но давай не будем форсировать события. Садись, я приготовил твою любимую кашу с ягодами. Тебе нужны силы.
Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку, налил кофе. Сел напротив и подпер подбородок руками, внимательно изучая мое лицо.
— Знаешь, Макс, — начала я, помешивая ложечкой кофе. — Мне сегодня приснился странный сон.
— Какой? — он насторожился.
— Будто я умерла.
Звякнула ложечка — Максим выронил ее из рук. Он побледнел, но тут же взял себя в руки, накрыв мою ладонь своей.
— Что за глупости ты говоришь? С чего бы такие сны?
— Не знаю, — я пожала плечами. — Может, потому что ты уже собрал мои летние вещи в коробки? И желтое платье тоже.
Тишина на кухне стала звенящей. Лицо Максима начало медленно менять цвет с бледного на пепельно-серый.
— Аня… я… я просто хотел навести порядок. Освободить место в шкафу.
— А памятник? — я отпила кофе. Он был восхитителен. — Ты уже решил, он будет из черного гранита или из мрамора? Вика считает, что без пафоса лучше. А я вот думаю, раз уж ты так стараешься, давай закажем скульптуру в полный рост. С ангельскими крыльями.
Максим вскочил из-за стола. Стул с грохотом упал на пол.
— Ты… ты лазила в моем планшете?! Как ты могла?! Это нарушение личных границ!
Я расхохоталась. Смех рвался из груди, истеричный, громкий, освобождающий.
— Личных границ? Максим, ты хоронишь меня заживо перед какой-то бабой, чтобы тащить ее в постель на волне жалости! Ты рассказываешь ей, как я не могу есть, пока я сижу в ресторане с подругами! Ты больной. Ты клинический, мерзкий психопат!
Его лицо исказила гримаса злобы. Маска скорбящего мужа спала, обнажив уродливую суть труса, которого поймали с поличным.
— Ты ничего не понимаешь! — закричал он, отступая к окну. — Ты вечно занята своей работой, своими проектами! Мне не хватало внимания! Вика давала мне то, чего не давала ты — поддержку! Восхищение!
— Поэтому ты решил меня убить? Виртуально, но все же?
Он замолчал, тяжело дыша
— Я подаю на развод, Максим, — спокойно сказала я, вставая из-за стола. Ярость перегорела, оставив после себя лишь брезгливость. — Квартира куплена до брака, так что собирать вещи тебе будет легко.
— Ты не можешь так просто все вычеркнуть! Десять лет, Аня!
— Десять лет были ложью. Я не знаю человека, который стоит сейчас передо мной. Но я знаю одно: я хочу жить. И я буду жить. Долго и счастливо. Но без тебя.
Я развернулась и пошла в спальню. Достала чемодан — нет, не для него, для себя. Я не собиралась оставаться в этой квартире ни на минуту дольше, пока он здесь. Я поеду в гостиницу, а потом пришлю адвоката.
Пока я бросала в чемодан вещи, Максим стоял в дверях спальни. Он то плакал, то угрожал, то пытался давить на жалость.
— Аня, я люблю тебя! Это была просто глупая игра, фантазия! Я пойду к психологу, мы все исправим!
Я остановилась, держа в руках то самое желтое платье, которое он не успел спрятать в коробку (я нашла его в глубине его шкафа).
— Знаешь, в чем твоя главная проблема, Макс? — я бросила платье поверх других вещей и застегнула молнию чемодана. — Ты плохой сценарист. У твоей драмы ужасный финал. Главная героиня не умерла. Она просто ушла.
Я взяла чемодан, сумку с ноутбуком и прошла мимо него в коридор. Обулась, накинула пальто.
Он смотрел на меня жалко, как побитая собака. Вся его спесь испарилась. Без своей трагической роли он оказался просто жалким, никчемным человеком.
Я открыла входную дверь, впуская в квартиру свежий осенний воздух.
— И знаешь что? — обернулась я напоследок. — Напиши Вике, что произошло чудо. Иисус воскресил Лазаря, а я воскресла назло тебе. Счастливо оставаться вдовцом.
Дверь за мной захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком.
Я вышла на улицу. Утро было прохладным, но солнечным. Воздух пах прелой листвой и кофе из соседней пекарни. Я вдохнула полной грудью. Никогда еще я не чувствовала себя такой живой. Впереди меня ждала долгая жизнь. И в ней больше не было места чужим больным фантазиям. Я достала телефон, заказала такси до лучшего отеля в городе и впервые за долгое время искренне, счастливо улыбнулась своему отражению в витрине магазина.
Смерть отменяется. Жизнь только начинается.
Такси мягко шуршало шинами по утреннему асфальту, увозя меня все дальше от дома, который еще вчера казался моей крепостью, а сегодня превратился в склеп. Я смотрела в окно на просыпающийся город: спешащие на работу люди, дворники в оранжевых жилетах, витрины открывающихся кофеен. Мир жил своей обычной жизнью, совершенно не подозревая, что моя собственная вселенная только что разлетелась на миллион осколков.
Номер в пятизвездочном отеле в центре города встретил меня безупречной чистотой, запахом дорогого парфюма для дома и абсолютной, оглушающей тишиной. Я бросила чемодан у входа, прошла в гостиную и опустилась на белоснежный диван.
Именно в этот момент, в этой стерильной роскоши, меня накрыло. Адреналин, который держал меня на ногах все утро, позволив устроить тот финальный, блестящий спектакль на кухне, резко схлынул. Его место заняла первобытная, раздирающая грудь боль.
Десять лет. Я отдала этому человеку треть своей жизни. Мы вместе планировали будущее, спорили из-за цвета обоев в спальне, выбирали имена нерожденным детям, смеялись над одними и теми же шутками. Как я могла не заметить? Как я могла быть такой слепой?
Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Я рыдала так, как не рыдала с самого детства — навзрыд, раскачиваясь из стороны в сторону, комкая в руках шелковую диванную подушку. Я оплакивала не только свой брак, но и ту Анну, которой больше не существовало. Анну, которая верила в безусловную любовь и абсолютную честность.
Спустя два часа, когда слезы иссякли, оставив после себя лишь пульсирующую головную боль и опухшие веки, я заставила себя встать. Подошла к панорамному окну. Город внизу кипел, словно муравейник.
— Ну уж нет, Максим, — прошептала я своему отражению в стекле. — Ты не дождешься моей капитуляции. Я не позволю тебе выйти из этой истории героем.
Я достала телефон и набрала номер Маринки — своей лучшей подруги, которая знала меня еще со времен университетской скамьи.
— Мариш, привет. Мне нужен лучший адвокат по бракоразводным процессам, которого ты только сможешь найти. Желательно, чтобы это была настоящая акула.
— Аня? Что случилось? Какой развод? Вы же с Максом…
— Макс меня похоронил, Марин. В прямом смысле этого слова. Я все расскажу при встрече, но сейчас мне нужен юрист. Срочно.
Через три часа я сидела в просторном кабинете с панорамным видом на деловой центр города. Марк Александрович, адвокат, рекомендованный Мариной, совершенно не походил на классического стряпчего из кино. Это был мужчина лет сорока, с легкой проседью на висках, проницательными серыми глазами и манерами хищника, который умеет ждать свою добычу.
Я положила перед ним распечатки скриншотов с планшета Максима. Марк читал их молча, его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как слегка дрогнул мускул на его скуле.
— Знаете, Анна, — произнес он наконец, откладывая бумаги. — В моей практике были измены, скрытые счета на Каймановых островах, тайные вторые семьи и даже попытки отравления. Но виртуозный газлайтинг вперемешку с симуляцией скорби по живой жене… Это, пожалуй, претендует на первое место в моем личном хит-параде.
— Меня интересует не его психическое здоровье, Марк. Меня интересует фраза «документы по передаче прав на дом», — я указала на первое сообщение от Виктории.
Марк кивнул, включил ноутбук и начал быстро печатать.
— Загородный дом, который вы строили последние три года. Земля оформлена на вас, верно?
— Да. Но мы строили его на общие деньги.
— Понятно. Скорее всего, ваш муж вместе со своей… сочувствующей нотариусом пытались провернуть схему с генеральной доверенностью или договором дарения. Если бы вы подписали бумаги, не глядя — а вы, как я понимаю, безгранично ему доверяли, — он бы перевел дом на себя или на подставное лицо еще до вашей мнимой «смерти». Это объясняет спешку.
От его слов по спине пробежал холодок. Максим не просто играл в трагического героя. Он хладнокровно готовил финансовую подушку, собираясь оставить меня ни с чем.
— Что мы будем делать? — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.
— Мы ударим первыми, — в глазах Марка блеснул азарт. — Арест счетов, запрет на регистрационные действия с любой недвижимостью. И, конечно же, исковое заявление о разводе и разделе имущества. Но будьте готовы, Анна: такие люди, как ваш муж, оказавшись загнанными в угол, начинают вести себя крайне грязно.
Он оказался прав на тысячу процентов.
Следующие несколько недель превратились в изматывающий марафон на выживание. Максим не собирался сдаваться без боя. Поняв, что вернуть меня уговорами и слезами не получится, он включил запасной план. План, в котором он по-прежнему оставался жертвой.
Начали звонить общие друзья. Сначала с осторожными расспросами, затем — с нескрываемым осуждением.
Оказалось, что Максим обзвонил всех наших знакомых и, срываясь на рыдания, рассказал новую версию событий. По его словам, на фоне стресса на работе у меня случился нервный срыв и тяжелое психическое расстройство. Я якобы стала параноиком, начала обвинять его в изменах, придумала какую-то чушь про переписки в планшете и, в припадке безумия, сбежала из дома, бросив его одного на пепелище нашего брака.
— Аня, он так убивается, — причитала в трубку Света, крестная нашей неслучившейся дочери. — Может, тебе стоит обратиться к специалисту? Мы все за тебя очень волнуемся. Нельзя же так перечеркивать десять лет из-за помутнения рассудка…
Я молча повесила трубку. Оправдываться? Доказывать, что я в своем уме? Рассылать всем скриншоты? Это было бы слишком унизительно. Я поняла страшную вещь: люди охотнее верят в красивую трагедию сошедшей с ума жены и страдающего мужа, чем в банальную, мерзкую правду о расчетливом манипуляторе.
Самым тяжелым стал звонок от его матери. Она кричала на меня, называла неблагодарной дрянью, которая растоптала сердце ее «святого мальчика». Я слушала ее с ледяным спокойствием, а потом просто заблокировала номер.
От меня отвернулась почти половина нашего некогда большого круга общения. Остались только Марина и пара коллег по работе. Но самое удивительное, что я не чувствовала потери. Отсеялась шелуха. Остался только крепкий фундамент. И еще был Марк.
Мой адвокат звонил мне каждый день. Не только чтобы отчитаться о ходе дела, но и просто спросить, как я спала и ела ли я сегодня. В его строгом профессионализме сквозила искренняя человеческая теплота, которая стала для меня спасательным кругом в этом море грязи.
К концу первого месяца судебных тяжб я поняла, что у меня остался один незакрытый гештальт. Я должна была увидеть Викторию. Не для того, чтобы устроить скандал или вырвать ей волосы. Я просто хотела посмотреть в глаза женщине, которая выбирала мне памятник.
Марк отговаривал меня, опасаясь провокаций, но я была непреклонна. Я узнала адрес ее нотариальной конторы и одним дождливым ноябрьским днем переступила ее порог.
Секретарь, молоденькая девушка, попросила меня подождать. Через пять минут дверь кабинета открылась.
Виктория оказалась эффектной брюнеткой лет тридцати пяти, в строгом, но облегающем костюме. Она приветливо улыбнулась:
— Здравствуйте. Вы по вопросу оформления наследства?
Я медленно сняла солнцезащитные очки и посмотрела ей прямо в глаза.
— Нет, Виктория. Я по вопросу своего собственного воскрешения. Меня зовут Анна. Жена Максима.
Ее улыбка мгновенно сползла с лица, словно смытая кислотой. Папка, которую она держала в руках, с глухим стуком упала на пол. Бумаги разлетелись по ковру.
— Вы… — она побледнела так, что стала похожа на привидение. — Но как… Максим сказал…
— Что я умираю от рака? — я сделала шаг вперед, наслаждаясь ее животным ужасом. — Что я не могу держать ложку? Что он собирает мои летние вещи?
Виктория отшатнулась к столу, схватившись за край столешницы побелевшими пальцами. В ее глазах не было злорадства или высокомерия любовницы, пойманной с поличным. Там плескался неподдельный, абсолютный шок.
— Он прислал мне ваши медицинские выписки… — прошептала она дрожащими губами. — С печатями онкоцентра. Он плакал у меня в кабинете, когда мы составляли договор. Он говорил, что вы сами просили его позаботиться о доме…
Внутри меня что-то щелкнуло. Пазл сошелся окончательно. Максим не просто играл роль в переписке. Он подделывал медицинские документы. Он совершил должностное преступление, чтобы убедить нотариуса ускорить сделку и заодно затащить ее в постель на волне сочувствия. Виктория была не расчетливой стервой, ждущей моей смерти. Она была такой же жертвой его грандиозной, маниакальной лжи.
— Выписки были фальшивыми, Вика, — мой голос стал тише, но резал, как стеклорез. — Я абсолютно здорова. А вы переспали с психопатом, который использовал ваши профессиональные навыки и вашу эмпатию в своих целях.
Я наклонилась, подняла с пола один из листов ее рассыпавшейся папки, положила на стол и направилась к выходу.
— Кстати, памятник с крыльями ангела отменяется. Но я думаю, вам стоит нанять хорошего адвоката. Мой юрист планирует привлечь вас свидетелем по делу о мошенничестве.
Когда я выходила из конторы, я слышала, как за дверью кабинета Виктория разрыдалась в голос.
Судебное заседание состоялось в конце декабря. За окном падал крупный, пушистый снег, создавая атмосферу новогодней сказки, но в зале суда царил мороз.
Максим явился в безупречном костюме, с тщательно уложенными волосами. Он все еще пытался держать марку «пострадавшего, но благородного» мужа. Рядом с ним сидел суетливый адвокат, который выглядел блекло на фоне моего Марка.
Когда слово предоставили Максиму, он попытался завести старую пластинку про мой нервный срыв и его желание «спасти брак». Он говорил красиво, убедительно, его голос дрожал в нужных местах. Судья, женщина средних лет с непроницаемым лицом, слушала его внимательно.
Затем поднялся Марк. Он не стал повышать голос. Он просто, методично и безжалостно начал раскладывать факты на стол.
Он приобщил к делу скриншоты переписок. Он предоставил суду справки из частной клиники, подтверждающие мое идеальное здоровье. Но контрольным выстрелом стали показания Виктории. Узнав, что Максим подделал медицинские документы, она в ужасе за свою карьеру согласилась сотрудничать с моим адвокатом и предоставила оригиналы фальшивых выписок, которые Максим приносил ей в контору.
Лицо Максима пошло красными пятнами. Его благородная маска треснула пополам, обнажив истеричного, загнанного в угол мошенника.
— Это все ложь! — закричал он, вскакивая с места. — Она все подстроила! Она хотела отобрать у меня дом! Я строил его своими руками!
Судья жестко призвала его к порядку, пригрозив удалением из зала.
Процесс был завершен быстро. Имущество было разделено строго по закону, но учитывая факты мошенничества с документами, которые вскрылись в процессе, загородный дом, земля под которым принадлежала мне, остался за мной с выплатой ему лишь незначительной компенсации за часть стройматериалов.
Максим уходил из зала суда, не глядя на меня. Сутулый, внезапно постаревший. Его спектакль был окончен, зрители разошлись, а гонорар за главную роль оказался равен нулю.
Прошло полгода.
Майское солнце щедро заливало светом террасу моего загородного дома. Того самого, из-за которого разгорелась вся эта уродливая битва. Я стояла у перил, сжимая в руках чашку зеленого чая, и смотрела, как ветер играет в кронах сосен.
Я продала нашу городскую квартиру. Разделила деньги, как постановил суд, и перебралась сюда, за город. Сделала полный ремонт, выбросила всю мебель, которую выбирал Максим, и наполнила дом светом, яркими красками и новой жизнью.
От общих друзей я иногда слышала обрывки новостей о бывшем муже. Максим уволился из архитектурного бюро после того, как пошли слухи о его поддельных справках, и переехал в другой город. Говорят, он нашел себе новую женщину — вдову с двумя детьми. Видимо, амплуа спасителя оказалось для него единственно возможным способом существования. Меня это больше не трогало. Это была чужая жизнь, чужая история.
Сзади скрипнула деревянная половица. На мои плечи опустился теплый плед.
— На улице свежо, не простудись, — раздался низкий, спокойный голос.
Я обернулась и улыбнулась. Марк стоял рядом, держа в руке чашку кофе.
Наши отношения вышли за рамки «клиент-адвокат» как-то очень естественно и незаметно, через пару месяцев после суда. Мы просто поняли, что нам не хочется переставать общаться. В нем не было ни капли театральности, ни грамма драмы. Только надежность, прямолинейность и умение слушать. После десяти лет жизни на вулкане с плохим актером, этот покой казался мне величайшим даром.
— Знаешь, о чем я сейчас подумала? — спросила я, прислоняясь к его плечу.
— О том, что нам нужно посадить здесь кусты гортензии? — улыбнулся он.
— Нет. Я вспомнила одно желтое платье. То самое, которое он хотел запаковать в коробки для умерших.
Марк нахмурился, слегка сжав мое плечо:
— Зачем ты вспоминаешь этот бред?
— Потому что я собираюсь надеть его сегодня вечером, — я посмотрела ему в глаза, и в моей душе расцвела абсолютная, звенящая свобода. — Ты же обещал сводить меня в тот новый итальянский ресторан в центре? Я хочу праздновать жизнь. Каждую ее минуту.
Марк рассмеялся, обнимая меня крепче:
— Значит, сегодня вечером будет итальянский ресторан, желтое платье и много вина. Как скажете, моя выжившая клиентка.
Я посмотрела на небо, чистое и высокое. Прошлая жизнь осталась позади, как дурной сон, развеянный утренним светом. Я прошла через предательство, обман и публичное унижение, но не сломалась. Я переписала свой собственный финал. И в этом финале не было места слезам и черному граниту.
В нем была только я, живая, настоящая, и впереди у меня была целая вечность, чтобы быть счастливой.
