Муж Кати был человек хороший. Это все говорили. Соседка снизу. Мама Кати. Сам Андрей. Особенно сам Андрей.
Работал. Не пил. Не бил. Стандартный набор добродетелей, который в определённых кругах считается поводом для благодарности. Катя и была благодарна.
Одна беда: у Андрея была мама. Галина Ивановна. Пенсия – выше средней. Здоровье – лучше Катиного. Аппетит к чужим деньгам – отменный.
Галина Ивановна умела страдать. Это был её главный профессиональный навык, отточенный десятилетиями. Страдала красиво, со вкусом. То давление. То соседи. То жизнь вообще не та. Андрей слушал, кивал и чувствовал себя виноватым – рефлекторно, как собака Павлова, только вместо звонка была материнская интонация.
Катя всё это видела. Молчала. Потому что так принято.
Всё началось с банковского приложения.
Катя открыла его во вторник, чтобы проверить коммуналку. Платёж прошёл. Но рядом обнаружилось кое-что ещё.
Три перевода. За два месяца. Одинаковые суммы. Один получатель.
Галина Ивановна.
Катя удивленно смотрела на экран.
– Андрей. Ты переводил маме деньги с нашего счёта?
Андрей оторвался от телевизора.
– Ну переводил. И что?
– Три раза. Не советуясь.
– Это моя мать. Мне с тобой советоваться, что ли?
– Это наш общий счёт, – сказала Катя терпеливо, как объясняют детям простые вещи. – Мы вместе решаем, куда идут деньги.
Андрей выключил телевизор. Плохой знак. Когда он выключал телевизор, начиналось что-то официальное.
– Ты понимаешь, что мать одна? Ей тяжело. Надо помогать.
– Мы помогаем. Каждый месяц…
– Недостаточно. – Не перебивал. Просто говорил поверх. – У неё свои траты. Ты просто не понимаешь.
Катя очень хорошо понимала. Она была бухгалтер. Пенсию Галины Ивановны, её траты, остаток – всё это она просчитала бы за три минуты. Но сейчас речь шла не о цифрах.
– Андрей.
– Что.
– Почему ты не сказал мне?
Он плечами пожал. Так пожимают, когда вопрос кажется несущественным.
– Слушай, – произнёс он, поднимаясь с дивана. – Матери нужны деньги. Нормальные, стабильно. Ты могла бы переводить ей сама? Каждый месяц. Взять это на себя.
Катя смотрела на него.
– Сама?
– Ну да. Она оценит. Давай-ка в следующем месяце ты и переведешь.
– А если нет?
Андрей посмотрел на неё спокойно, без злости, что было даже страшнее злости.
– Если не переведёшь деньги моей маме, – сказал он, – можешь уходить.
В комнате стало очень тихо.
Катя помолчала.
Потом развернулась и пошла в спальню.
Андрей крикнул вслед:
– Ты что, обиделась?!
Катя не ответила.
На следующий день Андрей вёл себя так, будто ничего не было.
Это, кстати, его фирменный приём. Сказал и забыл. Типа, само рассосётся. Катя это знала. И раньше это работало – она немного дулась, потом отходила, потом извинялась. За что именно неважно. Просто извинялась, потому что мир в доме был важнее.
Но в этот раз что-то треснуло.
Через три дня позвонила Галина Ивановна.
– Катенька, – голос у свекрови был бархатный, с лёгкой примесью страдания. – Катенька, я хотела поговорить. Андрей сказал, что ты теперь будешь переводить мне. Ты же понимаешь, мне неловко просить…
Это был классический вступительный манёвр. «Мне неловко просить» означало ровно противоположное.
– У меня сейчас трудный период, – продолжала Галина Ивановна. – Давление. Суставы. И вот я думаю, может, ты могла бы помочь? Ну, по-родственному.
– Галина Ивановна, – сказала Катя, – у вас есть конкретная сумма?
Пауза. Коротенькая. Свекровь явно не ожидала вопроса в лоб.
– Ну, тысяч двадцать, наверное. Пока.
«Пока». Катя ничего не пообещала и попрощалась.
Вечером она открыла ноутбук и сделала то, что умела лучше всего. Таблицу. Доходы Галины Ивановны – пенсия, надбавка, компенсация за лекарства. Затраты – коммунальные, продукты. Остаток был положительным. Вполне себе положительным.
Никакого дефицита не существовало.
Катя смотрела на цифры долго.
Андрей начал разговор через неделю. Подготовился – это чувствовалось.
– Кать. Ну ты же понимаешь, мать не молодеет. Я не прошу тебя любить её как родную. Просто поможем финансово. Это же несложно.
– Несложно, – согласилась Катя.
– Вот именно. – Андрей чуть расслабился. – Ну и договорились.
– Я не договорилась. Я просто подсчитала ее доходы и затраты. Дефицита нет.
Андрей посмотрел на неё. Пауза была некрасивая.
– Кать, ты это серьёзно?
– Конечно.
– Это моя мать.
– Я знаю.
– Ты говоришь о ней как о… дебиторе каком-то.
– Андрей, – сказала Катя терпеливо, – я бухгалтер. Я говорю о ней как о человеке с конкретным бюджетом. Бюджет сходится. Помощь нужна не ей.
– А кому? – он даже немного растерялся.
– Тебе. Тебе нужно чувствовать себя хорошим сыном. Это я понимаю. Но я за это платить не буду.
Андрей встал, прошёлся по комнате. Это означало, что лёгкого разговора не получилось и он переходит к тяжёлому.
– Слушай, – сказал он, – а тебе не кажется, что ты стала жёсткой какой-то? Раньше ты не такой была.
Катя подумала.
– Раньше у меня зуб три года болел, – сказала она. – Я не шла к врачу, потому что дорого. Ты помнишь?
– При чём тут зуб?
– Ни при чём. Просто вспомнила.
Следующий раунд начался через десять дней. Андрей пришёл с бумагами.
Положил на стол. Аккуратно, как козырь.
– Вот. – Голос был другой – суше, деловитее. – Заявка на потребительский кредит. Сто двадцать тысяч. Матери хватит на год вперёд и ещё на ремонт в ванной.
Катя посмотрела на бумаги. Потом на Андрея.
– Ты хочешь, чтобы я взяла кредит?
– Я прошу. У тебя хорошая кредитная история. У меня нет, ты же знаешь.
– Андрей, – сказала она, – ты хочешь, чтобы я взяла кредит на деньги, в которых нет необходимости, для человека, который не просил об этом лично, и выплачивала его из своей зарплаты.
– Кать, ты просто жадная стала.
Вот как. Жадная.
– Хорошо, – сказала Катя.
Встала. Убрала бумаги с края стола. Пошла на кухню, поставила чайник.– Что «хорошо»? – крикнул Андрей.
– Ничего, – ответила она.
На следующий день она позвонила подруге. Не жаловаться – уточнить один вопрос.
– Лен, ты как-то говорила, что знаешь хорошего юриста по семейным делам.
– Да, – Лена ответила без паузы, без лишних вопросов. Подруги – они такие. – Записать тебе номер?
– Запиши.
Документы пролежали на столе четыре дня.
Андрей не убирал. Катя тоже. Кот Фунтик однажды сел на них, потоптался и ушёл. Это было его единственным комментарием.
На пятый день Андрей не выдержал первым.
– Ты когда подпишешь?
– Никогда.
Он сел. Потёр лицо руками – жест, который раньше означал: сейчас она пожалеет и сдастся. Катя пожалела. Но не сдалась.
– Послушай, – голос стал тише, почти задушевным. – Ты же знаешь, у меня с кредитной историей… сложно. Просрочки были. Мне сейчас не дадут. А ты человек ответственный, у тебя всё чисто.
– Я знаю.
– Ну и что тогда мешает?
– Мешает, – сказала Катя, – что ответственный человек не берёт кредиты на нужды, которых не существует.
Тишина.
– Ты проверяла её финансы?! – он вскочил. – Ты лезла в её счета?!
– Я считала. Это моя профессия.
Андрей стоял посреди комнаты с таким видом, будто ему только что объяснили теорему, которую он не сможет опровергнуть, но принять тоже не готов.
– Вообще, – сказал он. Голос стал другим. – Либо ты подписываешь. Либо я не знаю, что с нами будет.
– С нами, – сказала Катя, – уже кое-что не так.
Галина Ивановна приехала на следующий день.
Без звонка. Так она иногда делала – появлялась как стихийное бедствие, которое не предупреждает. Вошла, осмотрела квартиру, осмотрела Катю, поджала губы.
– Что-то ты, Катенька, неважно выглядишь.
– Добрый день, Галина Ивановна.
– Я поговорить. Без Андрюши.
Катя приготовилась.
– Ты пойми, – начала свекровь, устраиваясь за столом с видом человека, который пришёл надолго. – Он же сын. Он за меня переживает. А ты его в такое положение ставишь. Он между нами разрывается, бедный.
– Галина Ивановна, – сказала Катя, – вы нуждаетесь в деньгах?
– Ну, жизнь сейчас тяжёлая…
– Конкретно. Вам не хватает на еду? На лекарства? На коммунальные?
Галина Ивановна моргнула. Конкретика её всегда обезоруживала.
– Я не о том.
– А я о том. Если есть конкретная нужда – давайте разбираться. Если нет – давайте честно скажем, что её нет.
Свекровь помолчала. Потом произнесла с достоинством:
– Ты очень чёрствая женщина, Катя.
– Возможно, – согласилась Катя.
Галина Ивановна уехала через двадцать минут. Не попрощалась.
Вечером Андрей положил документы перед Катей снова. Другие. Не кредитные.
Катя посмотрела.
Соглашение об имуществе. Заготовка, напечатанная где-то наспех – поля кривые, шрифт скакал. В графе «имущество» было несколько пунктов. В том числе – машина. Машина была куплена до брака. На Катины деньги. Её машина.
– Это что? – спросила она тихо.
– Я хочу понимать, что у нас есть. На всякий случай. Я просто думал, что мы можем договориться.
Катя смотрела на него. На этого человека, с которым прожила десять лет. Который хороший. Который работал, не пил, не бил. Который сейчас сидел возле неё с кривым документом и словом «договориться».
Она встала.
Подошла к шкафу. Открыла. Взяла сумку. Положила внутрь документы – свои. Несколько вещей.
– Ты куда? – Андрей встал.
– Думать.
– Кать.
Она застегнула сумку.
– Я слышала всё, что ты сказал за эти две недели. – Голос был ровный, почти бухгалтерский. – Теперь послушай меня. Я не возьму кредит. Я не подпишу это. – Она кивнула на бумаги. – И я не буду делать вид, что ничего не происходит.
– Ты уходишь из-за денег?!
– Нет. – Она помолчала. – Из-за того, что три года у меня болел зуб.
Андрей стоял с открытым ртом.
Катя взяла ключи и пошла к двери.
Катя сняла квартиру в соседнем районе. Однушку. Маленькую, с окном во двор и чужим запахом, который выветрился через неделю.
Фунтика она забрала. Андрей не возражал. Он вообще не возражал после того как она ушла, он как-то растерялся. Позвонил раза три. Первый раз злой. Второй – обиженный. Третий – почти жалкий.
– Кать, ну ты же понимаешь, я не хотел.
– Хотел, Андрей. Просто не думал, что я уйду.
Через месяц выяснилось кое-что интересное. Позвонила золовка, сестра Андрея, с которой у Кати всегда были ровные, необязательные отношения.
– Кать, ты не знаешь, у мамы сберкнижка есть. И там прилично.
– Знаю, – сказала она.
Она не знала именно про эту сберкнижку. Но в том, что деньги у свекрови есть, не сомневалась. Цифры врут редко. Люди чаще.
Галина Ивановна, как выяснилось, копила. На что – неизвестно. Может, на старость. Может, просто по привычке. Деньги, которые уходили от Андрея и Кати, откладывались туда же. В запас.
В апреле Андрей написал сообщение. Длинное, с объяснениями. Смысл сводился к тому, что он всё понял, переосмыслил и готов начать сначала.
Катя прочитала. Подождала день. Написала коротко:
– Я рада, что ты переосмыслил. Правда.
И всё.
Больше не написала ничего. Потому что «начать сначала» – это значит вернуться туда, откуда только что вышла. А выходить второй раз она не планировала.
Зуб, кстати, она вылечила. В хорошей клинике. Дорого. Но не пожалела.
