Дмитрий смотрел, как Елена ловко орудует ножом, отделяя мясо от куриной грудки.
Пар от вареной картошки запотевал на холодном стекле кухонного окна, за которым уже который день висела унылая ноябрьская хмарь.
На тарелке перед ним лежала горка макарон по-флотски, остывших и слипшихся. Это был ужин, разогретый во второй раз.
Елена положила аккуратно нарезанное филе в его тарелку, поверх макарон. Себе она взяла обглоданную спинку с остатками мяса и кожицей.
— Лен, ты чего? — спросил Дмитрий, нахмурившись. — Ешь нормально.
— Так я и ем нормально, — пожала она плечами, присаживаясь напротив. — Здесь тоже мясо есть, возле косточки. И потом, ты же любишь грудку, суховатую. А я люблю то, что с косточки, оно сочнее. Так всю жизнь и едим.
Дима ковырнул вилкой макароны. Он работал логистом в небольшой фирме, день сегодня выдался тяжелый: разбирался с поставщиком, который сорвал сроки, потом долго трясся в маршрутке, потом чинил с сыном-семиклассником велосипед в холодном гараже.
Он устал, хотел есть и, главное, хотел просто сесть и получить удовольствие от еды, а не жевать эту резиновую субстанцию.
— Макароны вчерашние, — констатировал он. — И мясо какое-то безвкусное.
— Дима, ну что ты начинаешь? Я после работы тоже устала. Сашка пришел, его кормить надо было, он уроки делал… Я не успела свежее приготовить. Ну извини.
— Сашка ел то же самое?
— Сашка ел нормальные котлеты, я вчера жарила. Я ему разогрела с пюре.
Дима замолчал. Он посмотрел на ее тарелку. Лена ловко выковыривала пальцем мясо из куриной спинки, с хрустом пережевывая хрящики.
Ему вдруг стало физически плохо. Этот хруст, этот звук… Она ела то, что осталось после разделки тушки. То, что он, будучи голодным, даже не стал бы рассматривать.
— Знаешь, Лен, — начал он, откладывая вилку. Звук его голоса прозвучал слишком громко в тихой кухне. — Я больше не хочу так.
— Чего не хочешь? — не поняла она, поднимая на него усталые глаза.
— Я больше не хочу, чтобы мы ели объедки!
Елена замерла с ложкой в руке. В ее глазах мелькнуло сначала недоумение, потом обида, а затем вспыхнул холодный гнев.
— Что ты сказал? — тихо переспросила она. — Какие объедки? Кто облизывал? Ты о чем вообще?
— Обо всем, — он обвел рукой кухню. — О нашей жизни. Посмотри, что мы едим. Я ем вчерашние макароны, пока Сашка уплетает свежие котлеты. Ты ешь какую-то… требуху, которую нормальные люди выбрасывают.
— Это не требуха! — голос Лены дрогнул. — Это нормальная еда. Просто я всегда беру то, что хуже, чтобы вам с Сашкой оставалось лучшее. Так моя мама делала, так бабушка делала. Это называется забота, Дима. Это называется семья.
— Это называется жертвенность, которая никому не нужна, — отрезал он. — Ты думаешь, мне приятно? Я чувствую себя каким-то… барином, который с жиру бесится, пока жена доедает за ним картофельные очистки.
— Не преувеличивай! — Лена стукнула ложкой по столу. — Никто ничего не доедает. Просто продукты надо экономить. Ты зарплату когда последний раз приносил? Третий месяц одно и то же. А цены растут. Сашке на секцию надо, форму купить, учебники… Я кручусь как могу! Я из этой курицы три блюда делаю: суп, второе и котлеты из обрезков. А ты мне тут про объедки!
— Так давай купим двух кур! — не выдержал Дмитрий, повышая голос. — Одну на суп, одну на второе! Или возьмем гуся! Зачем эта нищета? Мы не в блокаду живем, Лена! У нас есть деньги, просто мы их тратим как-то… неправильно. Мы привыкли жить в режиме тотальной экономии, доедания и заглатывания обид.
— Ах, неправильно? — Лена встала из-за стола. — А кто мне говорит каждый месяц: «Лена, давай подождем с покупкой стиральной машины, давай еще походим в ремонт, давай отложим на черный день»? Ты! Ты сам создаешь эту атмосферу вечной нехватки! А теперь тебе кусок в горло не лезет, потому что он вчерашний?
— Я создаю? — Дима тоже встал. — Я создаю, потому что я отвечаю за завтрашний день! Потому что я боюсь, что завтра у нас не будет денег на эту самую стиральную машину, если я куплю гуся сегодня! Но в этом и есть наша проблема! Мы живем в страхе, а не в реальности. Реальность такова, что мы можем позволить себе нормальную еду, но не позволяем, зато позволяем себе только иллюзию экономии.
Из комнаты вышел Сашка, взъерошенный, в пижаме с динозаврами.
— Вы чего орете? Уроки учить мешаете.
— Спи, Саш, иди, — мягко сказала Лена, сглатывая комок в горле. — Мы просто разговариваем.
Сашка посмотрел на пустую тарелку отца, на мать, стоящую с побелевшим лицом, пожал плечами и снова ушел.
Наступила тишина. Слышно было только, как гудит холодильник. Дмитрий подошел к плите.
На ней стояла сковорода, накрытая крышкой. Он открыл ее. Там лежали две аккуратные румяные котлеты, оставшиеся, видимо, для Сашки на завтрак.
Рядом стояла кастрюля с пюре. Он взял чистую тарелку, положил в нее котлету, щедро наложил пюре, полил его растопленным сливочным маслом, которое Лена всегда жалела для гарнира, и поставил перед своей тарелкой с макаронами.
Потом взял ее тарелку со спинкой, подошел к мусорному ведру и, глядя ей прямо в глаза, выбросил остатки курицы.
— Дима! Ты с ума сошел! — ахнула она.
— Садись и ешь, — сказал он спокойно, указывая на свежеприготовленную тарелку. — Это твоя еда. Ты приготовила ее своими руками, для нас. Ты имеешь на нее такое же право, как и мы. Ты не должна есть то, что мы не доели. Ты должна есть то, что ты хочешь.
— Я не хочу… — начала она, но голос ее прервался.
— Хочешь. Ты просто забыла, как это — хотеть. Ты привыкла хотеть для нас. А для себя ты хочешь только то, что останется. Так вот, больше ничего не останется. Мы будем делить все поровну. Или, — он усмехнулся, — по очереди будем есть объедки. Сегодня я ем вчерашние макароны, потому что сам не проконтролировал меню. А ты ешь свежее. Завтра, если я куплю курицу, я сам буду есть спинку, а ты — грудку. Идет?
Лена молчала, глядя на тарелку с парящей котлетой. Потом медленно села. Она вяла вилку, отломила кусочек котлеты и положила в рот. Лена жевала долго, словно пробуя на вкус не мясо, а что-то другое.
— Я не привыкла, — тихо сказала она.
— Знаешь, о чем я подумал, пока ты тут колдовала над курицей? Я подумал, что мы с тобой как два сапера в минном поле. Все время ждем взрыва — болезни, увольнения, аварии. И разминируем это поле своими желудками. Экономим на себе, чтобы было чем взрывчатку засыпать. А взрыва может и не быть. А жизнь — она вот тут, на столе. Остывает.
— А если будет? — спросила Лена, поднимая глаза. В них стояли слезы. — Если ты заболеешь? Если машина сломается? Если Сашке операция понадобится?
— Если будет — будем решать проблемы, — твердо ответил он. — Вместе. Не объедками, а головами. Но пока проблем нет, я не хочу, чтобы моя жена чувствовала себя прислугой за общим столом. Ты поняла? Не смей больше себе отказывать.
— А Сашка? Он же привык, что ему лучшее…
— А Сашке мы объясним. Он уже большой. Скажем, что мама тоже человек. И если он захочет добавки, то только, если что-то останется.
Они доедали ужин в тишине. Дима жевал резиновые макароны, но они казались ему вкуснее, чем раньше.
Лена медленно, с каким-то новым, забытым чувством, ела котлету. Вкус, действительно, был другой.
Не потому что котлета была свежее, а потому что она ела ее не тайком, на бегу, а осознанно, чувствуя себя имеющей на это право.
Потом Дима помыл посуду. Лена сидела на табуретке, наблюдая за ним. Она смотрела на его широкую спину, на то, как муж сосредоточенно трет сковороду.
Лена вдруг поймала себя на мысли, что за последний год он впервые заговорил не о деньгах и проблемах, а о них и о том, как она живет и что чувствует. Вечером, лежа в постели, женщина прижалась к нему.
— Дим, — шепнула она. — А если я завтра захочу не курицу, а… креветок?
— Купим, — ответил он, не открывая глаз. — Зарплата будет — купим килограмм. И съедим вместе.
— А Сашке?
— А Сашке купим его любимые пельмени. Пусть ест, что хочет. Но креветки будут только наши. Или, если захочет, пусть пробует. Но доедать за нами он не будет. Договорились?
— Договорились, — улыбнулась она в темноте.
Прошла неделя. Дмитрий сдержал слово. В пятницу он пришел домой не с пустыми руками, а с пакетом, в котором лежал большой кусок свиной вырезки, упаковка креветок и бутылка хорошего вина, которое Лена любила, но считала дорогим.
— Это что? — женщина выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце.
— Это наш ужин, — объявил Дима. — Сегодня готовлю я.
— Ты? — удивилась она. — Ты же только яичницу умеешь.
— Значит, научусь чему-то новому. Зови Сашку, пусть стол накрывает. И иди отдыхай. Сегодня ты — выходная.
Он включил на телефоне рецепт, надел ее фартук, который оказался ему маловат, и принялся колдовать над мясом.
Получалось неловко, мясо он пересолил, креветки переварил, но Лена сидела за столом, пила вино и смотрела на него сияющими глазами.
Сашка хихикал над папиными кулинарными кульбитами, но все равно ел с аппетитом.
— Ну как? — спросил Дима, когда все попробовали его стряпню.
— Потрясающе, — искренне сказала Лена. — Честно.
— Врешь, — отмахнулся он, но довольно улыбнулся.
— Нет, правда. Это самое вкусное, что я ела за последние годы.
Она не врала. Это было вкусно не из-за креветок или вина, а потому что это было не «для кого-то» конкретного, а «для всех», потому что за столом не было того, кто ест лучшее, и того, кто доедает худшее.
Были просто они трое — семья. Вечером, убирая посуду, Дима наткнулся взглядом на кусок хлеба, лежащий на краю стола.
Лена обычно заворачивала такие кусочки в пакет и убирала в хлебницу, чтобы потом пустить их на сухари или съесть с супом.
Он взял этот кусок, посмотрел на него и… откусил. Просто так, с удовольствием, хрустя корочкой. Лена, проходя мимо, удивленно подняла бровь.
— Что? — спросил он с набитым ртом. — Я имею право есть хлеб, когда хочу. Даже если это последний кусок.
— А завтра на завтрак? — машинально спросила она.
— Завтра купим новый, — ответил он.
Лена подошла, выхватила у него кусок и тоже откусила. Они стояли посреди кухни, жевали один на двоих черствый хлеб и смеялись над собой, над своей привычной жизнью, над тем, как много времени потратили на поедание объедков, забыв о том, что главное блюдо в жизни — это сама жизнь, которую нужно делить поровну, не оставляя никого на голодном пайке.
