Мария услышала возню на лестничной клетке, когда несла из кухни чашку с чаем. Она успела поставить её на тумбочку в прихожей, и в этот момент дверь содрогнулась от глухого стука.
Замок хрустнул. Дверь влетела внутрь, едва не сбив её с ног.
На пороге стоял её сын — краснолицый, взмокший, с монтировкой в руке. За его спиной переминались двое мужчин в одинаковых синих робах, нагруженные брезентовыми баулами.
— Мама, отойди, — бросил он, протискиваясь мимо неё в квартиру. — Ребята, заносите барахло, начинайте с дальней комнаты.
— Славик, что происходит? — Мария Андреевна отступила к стене, прижав ладонь ко рту . — Ты же вчера звонил насчёт воскресного обеда, при чём тут…
— Обед отменяется. — Он швырнул монтировку на пол и стянул куртку. — Мне нужен юридический адрес на Народной, и твоя хата подходит идеально. Ирка!
Из-за спины рабочих выскользнула Ирина — сухощавая женщина с поджатыми губами и цепким, оценивающим взглядом. Она прошла мимо свекрови так, словно той не существовало, развернула портняжный метр и приложила его к оконной раме.
— Шторы долой, — скомандовала она мужу. — И карниз этот допотопный. Клиенты увидят — подумают, что контора нищая.
— Какая контора? — Мария Андреевна шагнула к сыну, схватила его за рукав. — Славик, объясни толком! Это мой дом, я здесь живу!
Он стряхнул её руку и достал из кармана джинсов мятый листок.
— Технически, мать, ты тут не одна прописана. Я в этой квартире с девяносто восьмого года числюсь — стало быть, имею законное право распоряжаться жилплощадью.
Вот, погляди, с юридического портала распечатка. Всё по закону.
Он ткнул бумагу ей под нос. Буквы расплывались — не от влаги в глазах, а от того, как бешено колотилось сердце.
— Бред какой-то! Я собственница, у меня документы…
— Мам, не устраивай балаган. — Славик повернулся к рабочим: — Толян, начинай с межкомнатных. Петли срезай, коробки оставляй, они ещё сгодятся.
Тот, которого назвали Толяном — кряжистый мужик с татуировкой на запястье, — кивнул и достал из баула болгарку.
— Стойте! — Мария Андреевна метнулась к нему, но Славик перехватил её за локоть.
— Сядь на кухне и не путайся под ногами. Соберёшь манатки — завтра отвезу тебя на дачу.
Там воздух свежий, тишина, для здоровья полезно.
— На какую дачу?! Там крыша дырявая, печка развалилась, зимой минус двадцать в комнатах!
— Разберёмся.
Он подтолкнул её в сторону кухни. Болгарка взвизгнула, полетели искры, и дверь в спальню задрожала под напором режущего диска.
***
Тридцать четыре года Мария Андреевна вдалбливала правила русского языка детям, которые путали «-тся» и «-ться» и считали Пушкина занудой. Она проверяла по сорок тетрадей за вечер, терпела истерики родителей из-за двоек и молчала, когда директриса за год до пенсии срезала ей часы вдвое.
Славик появился на свет, когда ей стукнуло тридцать. Муж сбежал к кассирше из гастронома через три года и сгинул в Москве.
Мария Андреевна поднимала сына одна, между стопками контрольных и вечерней подработкой репетитором.
В девятнадцать лет Славик разнёс чужую машину — зелёный «Фольксваген» соседа Куприянова. Тот оказался мстительным и затаскал их по судам.
Пять лет Мария Андреевна выплачивала ущерб. Полторы ставки, репетиторство по выходным, никакого отпуска.
В эти годы хрящ в её правом колене стёрся до кости — врачи твердили об операции, она откладывала деньги, потом несла их на очередной взнос. Операцию так и не сделала.
Привыкла хромать.
Сын женился, открыл фирмочку по перепродаже автозапчастей. Бизнес прогорал трижды: склад затопило, компаньон смылся с выручкой, налоговая выкатила штраф.
Каждый раз Мария Андреевна несла ему деньги. Пенсию, сбережения, однажды даже заняла у школьной подруги Люды Воронцовой.
Она верила: вот встанет на ноги — и всё вернёт с лихвой.
Сейчас он стоял посреди её квартиры, командовал работягами и цедил слова сквозь зубы, как цедят их с надоедливой приживалкой.
***
Мария отступила в угол кухни, где громоздились картонные коробки с книгами — часть школьной библиотеки, которую списали перед закрытием. Она не смогла бросить Толстого, Чехова, Бунина в потрёпанных переплётах, пахнущих пылью и типографской краской.
Из комнаты донёсся грохот — первая дверь рухнула на пол.
Она опустилась на табурет, огляделась. Сумка висела на спинке стула.
Мария Андреевна вытащила из неё коричневый органайзер — тот самый, в котором тридцать лет записывала расписание уроков, телефоны родителей, даты диктантов.
Открыла чистую страницу. Взяла ручку.
«9:17. Демонтаж двери в спальню.
Рабочий в синей робе, наколка на левом запястье. Повреждения: дверная коробка, петли, наличники».
Славик возник в дверном проёме, заметил тетрадь и нахмурился.
— Что ты там строчишь?
— Фиксирую происходящее. Для протокола.
— Слышь, хватит дурью маяться. — Он шагнул к ней и попытался выхватить органайзер.
Мария Андреевна прижала тетрадь к груди обеими руками и подняла на него глаза.
— Ты помнишь «Фольксваген» Куприянова?
Славик замер на полушаге.
— Чего?
— Зелёный «Пассат», две тысячи второй год выпуска. Ты его протаранил, когда тебе было девятнадцать.
Я расплачивалась пять лет. Полторы ставки в школе, репетиторство по субботам и воскресеньям без продыху.
Мне тогда хирург велел ложиться на операцию — хрящ в колене сточился в труху. Я не легла.
Отнесла деньги на твой очередной взнос.
— Это-то тут при каком боку?
— При таком, Славик, что твои ребята сейчас выволакивают мою кровать в коридор.
Он поморщился.
— Мать, ты собираешься до конца жизни мне этим в нос тыкать? Сто лет прошло, угомонись уже.
Мария Андреевна не ответила. Она потянулась к коробке с книгами, выудила из-под «Войны и мира» тонкую картонную папку и вытряхнула на стол пачку банковских выписок.
— Двадцать третье апреля прошлого года. Перевод сто двадцать тысяч рублей на твою карту.
Склад затопило, ты сказал. Июль — восемьдесят тысяч, кредиторы наседают, ты сказал.
Октябрь — полтинник. Декабрь — ещё семьдесят.
На Новый год, чтобы Ирина не прознала про твои долги.
— Заткнись.
— Всё это — твои долги, не мои. Тебе двадцать восемь лет.
Когда ты собираешься отвечать за себя своими силами?
Славик хохотнул — коротко, зло, сквозь стиснутые зубы.
— Отвечать? За твои копейки?
Мать, ты хоть в курсе, какие бабки сейчас крутятся? Ты со своей пенсией в моих делах — как курица в алгебре.
— Разберусь.
Он отмахнулся и вышел. До Марии Андреевны донёсся его голос: «Толян, кровать в коридор, хозяйка базарить не будет».
Она осталась сидеть среди выписок и слушала, как деревянные ножки скребут по паркету.
***
Дверной звонок затренькал неожиданно — работяги входили без церемоний, Славик тем более.
Мария Андреевна выглянула из кухни. В прихожей стоял Семён Яковлевич Гринберг — бывший коллега, учитель истории, сухощавый семидесятилетник с аккуратной седой бородкой.
В руках он держал два холщовых мешка.
— Маша, я за книгами, ты просила… — Он осёкся, обведя взглядом хаос: сорванные двери, разбросанные вещи, чёрные мусорные мешки вдоль стены.
Один из рабочих протиснулся мимо него, волоча тумбочку.
— Что тут творится, Господи помилуй?
— Славик явился, — сказала Мария Андреевна.
Семён Яковлевич вытащил телефон и навёл камеру на работягу с тумбочкой. Тот оглянулся, скривился и гаркнул в глубину квартиры: «Слав, тут какой-то дед снимает!»
Славик вылетел из комнаты — лицо багровое, жилка на виске бьётся.
— Выруби камеру. Живо.
— С какой радости, позвольте узнать?
— Это частная собственность! Права не имеешь!
— Я нахожусь здесь по приглашению хозяйки квартиры, — Семён Яковлевич говорил размеренно, и это спокойствие бесило Славика пуще крика. — Хозяйка — Мария Андреевна. Покуда.
— Дед, я тебе этот телефон в … запихаю!
Славик рванулся вперёд, замахнулся — и локтем задел столик у стены. Фарфоровая ваза качнулась, соскользнула с края и раскололась о паркет.
Мария Андреевна вскрикнула.
Её привёз её отец из Ленинграда в шестьдесят втором году, когда ей исполнилось три. Его не стало через год, а ваза пережила три переезда, ремонт, развод, всё Славикино детство.
Теперь она лежала на грязном полу.
— Выйди! — сказала Мария Андреевна.
Голос прозвучал иначе. Не жалобно, не просительно — ровно и холодно, как приговор.
— Мам, я нечаянно…
— Выйди из моей квартиры.
— Ты чего, из-за какой-то вазы?
Мария Андреевна шагнула к нему. Она всегда была невысокой, а после полувекового юбилея ссутулилась и казалась ещё меньше.
Но сейчас она смотрела на сына снизу вверх — и он почему-то попятился.
— Эта ваза — память о моём отце. И ты думаешь, что я стану с тобой ещё разговаривать?
— Мам, уймись…
— Я совершенно спокойна.
Она подошла к коробке с книгами и вытащила вторую папку — потоньше, красную, перетянутую резинкой.
— Ты знаешь, что здесь лежит?
Славик промолчал.
— Здесь расписки, которые ты давал моим знакомым. Люда Воронцова — триста тысяч.
Семён Яковлевич — сто пятьдесят. Зинаида Петровна из сорок второй квартиры — двести.
Ты занимал под моё честное слово. Ты клялся вернуть через месяц.
Минуло полтора года.
— Это мои дела, не суй нос.
— Это мои знакомые, и они спрашивают меня, когда ты расплатишься. Я устала придумывать отговорки.
Ирина, всё это время мерившая окна в спальне, появилась в дверях.
— Слав, что происходит?
— Ничего, — огрызнулся он.
— Происходит вот что, — сказала Мария Андреевна. — В этой папке ещё кое-что. Копии твоих переписок с Барановым.
Помнишь такого? Который платил тебе наличкой мимо кассы?
Славик побелел.
— Откуда у тебя…
— Ты оставил телефон на зарядке, когда ночевал у меня в марте. Я не собиралась смотреть.
Но он пикнул, и я увидела.
— Это шпионаж!
— Это реальность. Ты уходишь от налогов, Славик.
Ты берёшь деньги у моих друзей и не возвращаешь. Ты вламываешься в мой дом с работягами и выкидываешь мои вещи.
И хочешь, чтобы я помалкивала?
— Ты не посмеешь.
— Посмею. — Она положила папку на стол. — У тебя есть выбор. Вариант первый: ты рассчитываешься с рабочими, заказываешь установку дверей за свой счёт и уходишь отсюда.
Немедленно. Вариант второй: завтра утром я несу эту папку в налоговую и в полицию.
Пусть разбираются.
Ирина шагнула к мужу.
— Слава, что она несёт? Какой Баранов?
Какие переписки?
— Замолчи! — Славик крутанулся к жене, потом обратно к матери. — Ты блефуешь.
— Проверь.
Семён Яковлевич продолжал снимать. Рабочие топтались в коридоре, переглядываясь.
Толян стянул рукавицы и швырнул их на пол.
— Слышь, начальник, мы на такое не подписывались. Тут менты, разбирательства…
Гони за сделанное и разруливай сам.
— У меня наличных нет!
— Тогда переводом. Сейчас, при нас.
— Да погоди ты…
Второй работяга подхватил баул с инструментами.
— Мы валим. Или плати, или мы к ней в свидетели пойдём, сечёшь?
Ирина схватила мужа за рукав.
— Славик, ты мне объяснишь наконец, что за Баранов, что за налоговая? Ты опять вляпался?
— Я сказал — заткнись!
— Нет, ты ответь! Ты мне клялся, что у нас всё чисто!
Божился!
— Какие клятвы, Господи… — Славик вцепился себе в волосы. — Мам, ну ладно, убери это. Хочешь — извинюсь?
Ну погорячился, с кем не бывает…
— Извинения меня не интересуют.
Он стоял посреди разорённой квартиры — среди сорванных дверей, чёрных мешков с её вещами, осколков фарфоровой балерины. Жена отступила от него на шаг.
Работяги ждали денег у порога. Бывший коллега снимал всё на камеру.
Мария Андреевна указала на кровать, торчащую из дверного проёма.
— Затащи обратно. Сам.
***
Он тащил кровать сорок минут. Тяжёлый советский каркас с металлическими углами и деревянной рамой.
Семён Яковлевич не предложил помочь — стоял в дверях и наблюдал. Ирина ушла курить на лестницу, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Работяги получили перевод и испарились без прощания. Славик остался один — потный, с ободранными костяшками, с перекошенной от злости физиономией.
Когда он доволок кровать до спальни, Мария Андреевна уже сметала осколки балерины. Она собрала их в носовой платок и сунула в карман халата.
— Новые двери закажешь завтра, — сказала она, не поднимая глаз. — Установку оплатишь. Квитанцию покажешь мне.
Славик привалился к стене, хватая воздух ртом.
— А ты… папку уберёшь?
— Папка останется у меня.
— Но…
— Это гарантия, Славик. Чтобы ты больше не путал мой дом со своим офисом.
Ирина вернулась с лестницы, прошла мимо них молча и принялась собирать свои вещи — рулетку, блокнот, сумочку.
— Мы уезжаем, — бросила она мужу. — Нам надо поговорить.
— Поговорите, — ответила Мария Андреевна. — Но сначала он навесит двери. Те, что остались целыми.
Славик открыл рот, собираясь возразить, и закрыл. Поплёлся в прихожую за отвёрткой.
Следующие два часа он возился с петлями, пока Ирина сидела в машине во дворе, а Мария Андреевна молча пила чай на кухне. Когда он закончил, она проверила каждую дверь — открыла, закрыла, подёргала ручку.
— Кофейня на заправке «Газпромнефть», — сказала она. — На Народной, рядом с автомойкой. Через час.
— Зачем?
— Затем, что я хочу закончить этот разговор. Но не здесь.
Славик вышел, не попрощавшись.
***
Кофейня при заправке пахла бензином и подгоревшим сыром. Мария Андреевна пришла раньше и заняла столик у окна, откуда просматривалась парковка.
Славик подкатил на своём «Хёндае», посидел в салоне минуту, потом вылез. Ирина осталась на пассажирском сиденье — отвернулась к окну, скрестив руки на груди.
Он сел напротив матери. Выглядел измочаленным — круги под глазами, серая кожа, мятая куртка.
— Мам, я хотел… — Он прокашлялся. — Короче, я погорячился. Кредиторы прессуют, понимаешь?
Мне позарез был нужен юрадрес, а тут твоя хата вроде как простаивает…
— Моя квартира не простаивает. Я в ней живу.
— Ну да, ну да… — Он потёр лицо ладонями. — Слушай, давай как-нибудь… ну, порешаем вопрос? Я же не со зла.
Ты же въезжаешь.
Мария Андреевна достала из сумки связку ключей. Один — старый, латунный, с истёртой бородкой.
— Это от твоей комнаты. Той, где ты жил до свадьбы.
Твои вещи я собрала — заберёшь, когда установят двери.
Славик уставился на ключ.
— В смысле?
— В прямом. Комната твоя.
Вход — через мою квартиру. Хочешь жить там — живи.
Но с условием.
— Каким?
— Ты сейчас положишь на стол свой комплект ключей от квартиры. И заберёшь этот.
— Ты меня выгоняешь?
— Я возвращаю тебе ту часть, которая твоя по праву. Остальное — моё.
И распоряжаться им буду я одна.
Славик долго смотрел на латунный ключ. Потом поднял глаза.
— Мам, ну ты же понимаешь… мне без твоей помощи — труба. Ну вот реально никак.
Ирка пилит, кредиторы названивают, бизнес на ладан дышит…
— Это твой бизнес, Славик. Твои кредиторы.
Твоя жена.
— Но…
— Я тридцать лет вытаскивала тебя из ям, которые ты сам же и рыл. Разбитые машины, прогоревшие склады, долги под моё имя.
Каждый раз ты говорил «последний раз». Каждый раз я верила.
Сегодня я перестала.
Славик отвернулся к окну. Ирина в машине всё ещё не смотрела в их сторону.
— Сколько ты должен Воронцовой и остальным?
— Шестьсот пятьдесят.
— Когда вернёшь?
— Не знаю.
— Узнай.
Мария Андреевна положила ладонь на стол — туда, где лежал его комплект ключей.
— Долги передо мной — это цена твоего взросления. Я её больше не оплачиваю.
Деньги, которые я откладывала на выручку сыну, теперь пойдут на меня.
Славик стиснул челюсти.
— Ты мне ещё это припомнишь.
— Я не припоминаю. Я констатирую.
Он резко поднялся, схватил латунный ключ и зашагал к выходу. У двери обернулся.
— Ты останешься одна. Совсем одна.
И тогда позвонишь.
— Может быть.
— И я не приеду.
Мария Андреевна кивнула.
— Это будет твой выбор.
Славик вышел. «Хёндай» рванул с парковки, влился в поток на Народной и пропал из виду.
***
Официантка подошла с блокнотом. Молодая девушка, студентка на подработке — Мария Андреевна узнала этот замотанный взгляд, сама когда-то носила такой.
— Вам ещё что-нибудь?
— Капучино. Большой.
И пирожное — вон то, с малиной.
Девушка кивнула и удалилась.
Мария Андреевна откинулась на спинку стула и посмотрела за окно. Серое питерское небо нависало над заправкой, над автомойкой, над бетонными коробками Народной улицы.
Где-то на юге уже вовсю хозяйничала весна, но сюда она ещё не добралась.
Капучино принесли быстро — горячий, с пенкой, в большой керамической кружке. Мария Андреевна отхлебнула и поморщилась: пересластили, но какая разница.
В кармане халата лежали осколки фарфоровой балерины. Завтра она попробует их склеить.
Или не станет. Это тоже был её выбор — теперь всё стало её выбором.
Она достала телефон и набрала номер Семёна Яковлевича.
— Сёма, это я. Книги заберёшь завтра, если не затруднит.
И передай Люде Воронцовой: Славик ей позвонит насчёт долга. Если не объявится через неделю — я приеду к ней сама, и мы решим, как быть.
Она положила трубку и допила капучино. За окном проносились машины, гудели на заправке бензоколонки, торопились куда-то люди в куртках и капюшонах.
Пирожное оказалось свежим. Мария Андреевна съела его до последней крошки, не торопясь.
