Будильник на телефоне я ставлю на шесть тридцать. Всегда. Уже семь лет — с тех пор, как устроилась кассиром в «Магнит» на Восточной. Семь лет один и тот же звук, одна и та же последовательность: будильник, ванная, чайник, бутерброд, пальто. Я давно перестала думать по утрам. Тело само знало, что делать.
Поэтому когда в шесть ноль две в дверь позвонили, я сначала решила, что сплю.
Лежала, не двигаясь. За окном ещё темно — март, в Екатеринбурге темно до семи, а иногда и дольше, если небо затянуто. Снова звонок. Долгий, настойчивый.
Я встала, накинула халат — старый, байковый, в мелкий цветочек, ещё от мамы остался — и пошла к двери. Глазок у меня давно запотел изнутри, всё собиралась поменять. Открыла на цепочку.
За дверью стоял Виктор Семёнович с третьего этажа. Сосед. Мы с ним живём в одном подъезде двадцать два года, с тех пор как я сюда переехала после свадьбы. Человек пожилой, аккуратный, бывший инженер. Всегда здоровается в лифте. Иногда помогает с тяжёлыми сумками. Жена его, Зинаида Петровна, умерла три года назад. С тех пор он совсем один.
Стоял в пальто — в уличном, не в домашнем. Значит, не просто так вышел на площадку. Лицо у него было странное. Не испуганное, нет. Скорее — сосредоточенное. Как у человека, который принял решение и теперь его выполняет.
— Наталья Ивановна, — сказал он. — Не ходите сегодня на работу.
Я смотрела на него в щель между дверью и косяком.
— Виктор Семёнович, доброе утро. Что случилось?
— Ничего страшного. Просто не ходите. Я прошу вас.
— Но у меня смена…
— Я понимаю. Всё равно не ходите.
Он не объяснял. Стоял и смотрел на меня серьёзно, почти торжественно. Я почувствовала, как что-то сжалось в груди — не страх, а какое-то предчувствие, будто тонкая нитка натянулась.
— Вы мне скажете, в чём дело? — спросила я.
— Скажу. Только сначала пообещайте, что останетесь дома.
Я смотрела на него ещё секунду. Потом сняла цепочку и открыла дверь шире.
— Заходите.
—
Он вошёл, снял пальто в прихожей — аккуратно повесил на крючок, как будто бывал здесь тысячу раз. Прошёл на кухню, сел на табуретку у окна. Я поставила чайник. Руки работали сами, а голова была занята другим.
Виктор Семёнович молчал, пока я доставала кружки. Смотрел в тёмное окно — там, внизу, двор, одинокий фонарь, скамейка в снегу.
— Вы знаете Сергея Леонидовича? — спросил он наконец.
Я замерла с кружкой в руке.
Сергей Леонидович — это мой муж. Бывший. Мы развелись четыре года назад. Дочь, Алёнка, живёт со мной. Ей шестнадцать. Он платит алименты — исправно, надо отдать должное. Иногда забирает её на выходные. Мы почти не разговариваем.
— Знаю, — сказала я осторожно. — А что?
— Он вчера был здесь. В подъезде. Долго стоял у вашей двери. Я возвращался с прогулки, около десяти вечера. Он меня не заметил — я шёл тихо, лифт не вызывал, пешком поднимался. Он стоял и слушал.
Я поставила кружку на стол.
— Слушал?
— Прикладывал ухо к двери. Потом набирал что-то в телефоне. Потом снова слушал. Я прошёл мимо, он меня увидел, ушёл. Но лицо у него было… — Виктор Семёнович помолчал, подбирая слово. — Нехорошее у него было лицо.
Чайник засвистел. Я сняла его с огня, налила воды в кружки. Руки не дрожали — удивительно, потому что внутри что-то уже начало дрожать.
— И вы решили, что я не должна идти на работу? — спросила я.
— Я решил, что вам нужно знать. А дальше — ваше дело. Но одну я вас сегодня не отпущу.
— Виктор Семёнович…
— Наталья Ивановна, — перебил он спокойно. — Я старый человек. Я много чего видел. И я видел, как мужчины приходят вот так, ночью, и слушают у дверей. Это не добром заканчивается.
Я опустилась на стул напротив него. За окном начало светать — чуть-чуть, самую малость, небо из чёрного стало тёмно-синим.
— У нас нет никакого конфликта, — сказала я. — Мы с ним нормально расстались. Спокойно. Никаких скандалов.
— Это ничего не значит, — сказал он. — Иногда именно спокойные — самые опасные. Они ждут.
Я обхватила кружку обеими руками. Чай был горячий, почти обжигал ладони.
Четыре года. Четыре года я жила спокойно. Работа, Алёнка, дом. Иногда усталость, иногда одиночество, но — спокойно. Без страха. Я даже забыла, что когда-то боялась. В последние два года брака — боялась. Не ударов, нет, Серёжа никогда не бил. Но этого взгляда — пустого, тяжёлого, когда он смотрел сквозь меня и я понимала, что в его голове что-то происходит, а я не знаю, что.
— Алёнка у вас сегодня? — спросил Виктор Семёнович.
— Да. Она ещё спит.
— Хорошо. Пусть в школу идёт обычно, ни о чём не беспокойтесь. Я провожу до остановки, если хотите. Просто так, погулять.
Я смотрела на него. Этот человек знал меня двадцать два года. Мы никогда не были близкими людьми — здоровались, иногда разговаривали о погоде, он однажды помог мне поменять лампочку в прихожей, я иногда оставляла ему пирожки. Всё. А теперь он сидел у меня на кухне в шесть утра и говорил о том, что проводит мою дочь до остановки.
— Почему вы это делаете? — спросила я тихо.
Он посмотрел в свою кружку.
— У меня была дочь, — сказал он. — Умерла давно. Ещё молодая была. Болезнь.
Я не знала этого. За двадцать два года — не знала.
— Простите, — сказала я.
— Не нужно просить прощения. Просто оставайтесь дома сегодня. Позвоните на работу, скажите — заболели.
—
Алёнка проснулась в семь. Вышла на кухню в пижаме, с заспанным лицом, увидела Виктора Семёновича — удивилась, но ничего не сказала. Она у меня умная, не задаёт лишних вопросов.
— Доброе утро, — сказала она ему.
— Доброе, — ответил он.
Я налила ей чай, поставила кашу. Пока Алёнка ела, я позвонила в магазин — Тамаре Николаевне, старшему кассиру. Сказала, что плохо себя чувствую, температура. Тамара поворчала — у них и так людей не хватает — но отпустила.
Когда Алёнка собралась в школу, Виктор Семёнович действительно оделся и вышел вместе с ней. Просто так, подышать воздухом. Я смотрела из окна, как они идут по двору — высокий старик в тёмном пальто и моя дочь в синей куртке с рюкзаком. Она что-то говорила ему, он слушал, склонив голову.
Я стояла у окна, пока они не скрылись за углом.
Потом взяла телефон.
У меня были сохранены сообщения от Серёжи — деловые, по поводу Алёнки, ни о чём больше. «Заберу в пятницу в семь». «Привезу в воскресенье к шести». «Деньги перевёл». Всё. За четыре года — ни одного лишнего слова.
Я пролистала вверх, к самому началу нашей переписки после развода. Там был один странный момент — три года назад, в феврале. Он написал: «Нам нужно поговорить». Я ответила: «О чём?» Он написал: «О нас». Я написала: «Нас больше нет». Он не ответил. Больше такого не было.
Я закрыла переписку.
Позвонила подруге Ире. Мы дружим с института, она живёт на Уралмаше. Я сказала ей, что хочу встретиться. Она удивилась — мы виделись не так часто. Но сказала: приезжай.
Я поехала к Ире.
—
Ира живёт в хрущёвке на четвёртом этаже. Квартира у неё маленькая, но уютная — везде цветы на подоконниках, коты, запах кофе. Мы сидели на её диване, и я рассказывала ей то, что рассказал мне Виктор Семёнович.
Ира слушала молча. Потом сказала:
— Наташ, это серьёзно.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Ты привыкла думать, что всё в прошлом. Четыре года прошло, всё спокойно, Алёнка нормально с ним общается. Ты расслабилась.
— Ира…
— Послушай меня. Я три года назад тебе говорила — подай на запрет приближения. Ты сказала: незачем, он не делает ничего плохого. Ты же сама так говорила?
Я молчала.
— Говорила, — сказала Ира. — А теперь он ночью стоит у твоей двери и слушает.
Я посмотрела в окно. На улице шёл снег — мелкий, зернистый, мартовский. Дворники мели тротуар. Обычный день, обычная жизнь.
— Что мне делать? — спросила я.
— Для начала — позвони участковому. Просто сообщи. Чтобы было зафиксировано. И попроси соседа написать объяснение — что видел, когда, как. Это важно.
— Виктор Семёнович — пожилой человек. Я не хочу его в это втягивать.
— Наташ, он сам себя втянул. Он пришёл к тебе в шесть утра. Он хочет помочь.
Я подумала об этом. Виктор Семёнович, который в пальто стоит у моей двери и говорит: не ходите на работу. Который не объясняет сразу, а сначала просит пообещать. Который знает, что такое бывает, потому что видел.
— Хорошо, — сказала я.
Ира кивнула.
— И ещё одно. Ты должна сказать Алёнке.
— Она ребёнок.
— Ей шестнадцать. Она не ребёнок. Она должна знать, что если отец ведёт себя странно — она говорит тебе. Сразу.
Я молчала долго. За окном снег всё шёл и шёл.
— Она его любит, — сказала я наконец.
— Я знаю.
— Я не хочу, чтобы она его боялась.
— Это не одно и то же — любить и бояться. Можно объяснить так, чтобы она не боялась, но была осторожна. Ты умная женщина, Наташа. Найдёшь слова.
—
Домой я вернулась в три. Виктор Семёнович был у себя — я слышала, как он ходит по квартире над моей. Позвонила в дверь.
Он открыл почти сразу, как будто ждал.
— Зайдёте? — спросил он.
— На минутку.
У него в квартире было чисто и немного пусто. Книги на полках, старый торшер, на стене — фотография в рамке. Женщина, немолодая, улыбается. Наверное, Зинаида Петровна.
Я попросила его написать объяснение. Объяснила зачем.
Он кивнул.
— Я напишу. Дайте лист бумаги.
— У меня есть. — Я протянула ему листок, ручку.
Он писал долго, аккуратно. Почерк у него был красивый — инженерный, ровный. Написал дату, время, описал всё, что видел. Подписал. Протянул мне.
— Участковый у нас — Дмитрий Алексеевич, — сказал он. — Нормальный мужик. Я его знаю. Хотите — сам с ним поговорю.
— Виктор Семёнович, — сказала я. — Зачем вы всё это делаете?
Он помолчал.
— Потому что вы хорошая женщина, — сказал он просто. — И потому что если бы кто-нибудь сделал это для Светы — было бы иначе.
Света — наверное, его дочь.
Я не спросила.
—
Серёжа позвонил вечером, в восемь. Я уже уложила Алёнку — не спать, просто в комнату, с книжкой — и сидела на кухне с телефоном в руках, как будто знала, что он позвонит.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Слышал, ты сегодня не вышла на работу.
Я почувствовала холод вдоль спины.
— Откуда ты знаешь? — спросила я ровно.
Пауза.
— Мимо проезжал. Увидел, что твоей машины нет.
У меня уже год нет машины. Я езжу на троллейбусе.
Он это знал.
— Серёжа, — сказала я. — Ты вчера стоял у моей двери.
Долгая пауза. Дольше, чем нужно.
— Бред, — сказал он наконец. — Кто тебе это сказал?
— Неважно, кто.
— Наташа, ты что, следишь за мной? Ставишь камеры?
— Нет. Сосед видел.
— Сосед — это вообще смешно. Старый маразматик.
— ты аккуратнее, — сказала я. — У него показания зафиксированы. Я уже была у участкового.
Снова пауза.
Когда он заговорил снова, голос у него изменился. Стал тише, мягче — этот голос я помнила по последним годам брака. Этим голосом он говорил, когда хотел, чтобы я ему поверила.
— Наташ, я просто хотел поговорить. Сколько можно — мы разве чужие люди? У нас дочь. Мы должны как-то…
— Стоять у моей двери в десять вечера — это не разговор, — сказала я. — Это другое.
— Я хотел позвонить, но подумал — ты не откроешь.
— Правильно подумал.
— Наташа…
— Серёжа, — сказала я. — Я прошу тебя не приходить к моему дому. Не стоять у двери. Если нужно поговорить про Алёнку — звони по телефону. Всё остальное нас не касается. Ты понял меня?
Он молчал.
— Понял, — сказал он наконец. Голос снова сменился — стал холодным, плоским. — Понял.
Он отключился.
Я сидела на кухне ещё долго. Телефон лежал на столе. За окном шёл снег.
Потом пришла Алёнка.
— Мам, — сказала она из дверного проёма. — Ты чего сидишь в темноте?
Я не заметила, что не включила свет.
— Зайди, — сказала я. — Поговорим.
Она вошла, села напротив. Заправила волосы за ухо — жест, который она переняла у меня. Смотрела серьёзно.
— Про папу? — спросила она.
Я удивилась.
— Почему ты так решила?
— Дед Витя сегодня утром со мной шёл до остановки и всё время оглядывался. Я подумала — что-то случилось.
Я смотрела на неё. Умная. Внимательная. Шестнадцать лет, а взгляд — взрослый.
— Да, — сказала я. — Про папу.
Я рассказала ей. Не всё — только то, что нужно. Что папа вёл себя странно. Что я попросила его не приходить так. Что если что-то когда-нибудь покажется ей странным — в его поведении, в его словах — она говорит мне сразу.
Алёнка слушала. Не перебивала.
— Ты его боишься? — спросила она, когда я замолчала.
— Нет, — сказала я. И это была правда — почти. — Я просто хочу быть осторожной.
— Он меня любит, — сказала Алёнка. Не в защиту, не со спором — просто сказала. Констатировала факт.
— Я знаю.
— И тебя, наверное, тоже. По-своему.
— Может быть, — сказала я.
— Это не значит, что он может так делать.
Я посмотрела на неё. Шестнадцать лет.
— Нет, — согласилась я. — Не значит.
Алёнка кивнула. Встала. Обняла меня — крепко, неожиданно, по-детски — и ушла к себе.
—
На следующий день я всё-таки вышла на работу. Тамара Николаевна встретила меня с выражением человека, которому наконец-то вернули долг.
— Температура прошла? — спросила она с лёгкой иронией.
— Прошла, — сказала я.
— Хорошо. Вставай на первую кассу, там с утра очередь.
Я встала на первую кассу. Пробивала товары, считала сдачу, говорила «спасибо, приходите» — всё как обычно. Только где-то за грудиной было что-то новое, непривычное. Не страх. Что-то вроде внимания. Как будто я теперь смотрела на собственную жизнь чуть иначе.
Смена шла своим чередом. Подходили покупатели — с тележками, с корзинами, с одним йогуртом. Пожилая женщина долго искала в кошельке мелочь и извинялась. Мужчина в строительной робе взял три пакета молока и буханку хлеба. Молодая мама катила коляску и одновременно держала телефон, и телефон упал, и она сказала «чёрт» и посмотрела на спящего ребёнка — не разбудила ли.
Обычный день. Обычные люди.
В обед я сидела в комнате для персонала и пила кофе из автомата — плохой, с привкусом пластика, но горячий. Рядом сидела Люба с рыбного отдела, листала что-то в телефоне.
— Наташ, ты нормально выглядишь, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — Совсем не больная.
— Я быстро выздоравливаю.
— Повезло. — Люба наконец посмотрела на меня. — Случилось чего?
— Почему спрашиваешь?
— Вид у тебя. Думающий.
Я улыбнулась.
— Всё нормально.
Люба кивнула и вернулась к телефону. Она была человеком, который задаёт вопрос из вежливости и не настаивает на ответе. Это я в ней ценила.
После работы я зашла в аптеку. Купила себе витамины — давно собиралась — и ещё что-то по мелочи. На улице было светло и почти тепло, по-мартовски, когда солнце уже греет, а земля ещё не оттаяла. Я шла до остановки и думала о том, что вчера утром в шесть часов в мою дверь позвонил пожилой человек и изменил что-то в том, как я смотрю на собственную жизнь. Не перевернул — именно изменил. Слегка. Как сдвигают картину на стене — совсем немного, но потом смотришь и видишь, что теперь она висит правильно.
Дома Алёнка делала уроки. Из её комнаты доносился тихий голос — она что-то бормотала, учила наизусть, кажется, стихи. Я разогрела суп, поставила на стол, постучала к ней.
— Ужинать.
— Сейчас, одну минуту.
Она пришла через пять минут, с телефоном в руке — долистывала что-то.
— Что учишь? — спросила я.
— Блок. «Незнакомка». К пятнице.
— Длинное.
— Ага. — Она убрала телефон, взяла ложку. — Мам, а дед Витя — он нормальный человек?
— В каком смысле?
— Ну, не странный? Просто он утром шёл со мной и молчал почти всю дорогу. Но как-то… хорошо молчал. Не неловко.
Я подумала.
— Он потерял много, — сказала я. — Такие люди умеют молчать.
Алёнка кивнула. Она принимала такие ответы — без уточнений, без расспросов. Понимала, что некоторые вещи объясняются не до конца, и это нормально.
— Он тебе нравится? — спросила я.
— Да. Он не сюсюкает.
Я засмеялась. Алёнка с детства не переносила, когда взрослые разговаривали с ней уменьшительно-ласкательными словами.
— Он инженер по образованию, — сказала я. — Инженеры обычно говорят точно.
— Это хорошо. — Она зачерпнула суп. — А почему он один живёт?
— Жена умерла. Три года назад. Зинаида Петровна.
— А дети?
Я помолчала секунду.
— Не стало, — сказала я. Не стала объяснять.
Алёнка больше не спрашивала.
Мы поели молча, хорошо молча. Потом Алёнка ушла к себе доучивать Блока, а я вымыла посуду, вытерла стол и ещё долго стояла у раковины, смотрела в тёмное окно, за которым был двор и фонарь и скамейка в снегу.
Завтра надо было идти за продуктами. Послезавтра — менять фильтр на кухонном кране, совсем перестал пропускать воду. В пятницу у Алёнки зачёт по русскому. На следующей неделе — записаться, наконец, к стоматологу, откладывала с октября.
Жизнь шла. Продолжала идти, как шла всегда — с суп и стихами, с фильтрами и стоматологами. И это было хорошо. Это и было главное.
Через неделю пришло письмо от адвоката. Серёжа подавал на изменение графика встреч с дочерью. Хотел — больше выходных, иногда будни, право на совместный отпуск.
Я позвонила Ире.
— Предупреждала, — сказала Ира. — Не ругай меня.
— Не ругаю. Что делать?
— Идти к юристу. У меня есть знакомая — хорошая, недорогая. Дам контакт.
— Дай.
Потом я поднялась на третий этаж и позвонила в дверь к Виктору Семёновичу. Он открыл, увидел меня, посторонился молча — заходите.
На этот раз я принесла пирог. Простой, яблочный, сделала утром. Поставила на стол, он поставил чайник.
— Письмо от адвоката, — сказала я. — Хочет больше времени с Алёнкой.
— Это его право, — сказал Виктор Семёнович.
— Я знаю. Я не против, чтобы он виделся с ней. Я против, чтобы он стоял у моей двери.
— Это разные вещи.
— Да.
Мы помолчали. Чайник закипел.
— Виктор Семёнович, — сказала я. — Расскажите мне про Свету.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.
— Расскажу.
Мы сидели до темноты. Он рассказывал — негромко, без надрыва, просто рассказывал. Про дочь, которая умерла в тридцать два от онкологии. Про мужа, который её не слушал, когда она говорила, что ей плохо — не физически, а вот здесь, — он показал рукой на грудь. Про то, как она терпела, потому что думала — сама виновата, сама преувеличивает. Про то, как в конце он понял, что неправ, но было уже поздно — не потому что она умерла, она умерла от другого. А потому что внутри у неё что-то сломалось ещё до болезни.
— Она была добрый человек, — сказал он. — Очень добрый. Поэтому и терпела.
Я слушала, держа кружку в руках.
— Зинаида Петровна знала?
— Знала. Мы оба знали. Но что мы могли сделать — силой разводить? Она сама должна была. А она не хотела обидеть его.
Он посмотрел в окно.
— Вы не такая, — сказал он. — Вы сразу позвали участкового. Это правильно.
— Я не сразу, — призналась я. — Вы меня заставили.
— Нет. Я только сказал. Пришли вы сами.
—
Суд по графику встреч прошёл через два месяца. Алёнка написала заявление, что хочет сама решать, когда видеться с папой — ей шестнадцать, суд принял это во внимание. Серёжа получил право на встречи, но по согласованию с дочерью.
Он позвонил после суда.
— Это ты её настроила, — сказал он.
— Нет, — сказала я. — Она сама.
— Не верю.
— Твоё право.
Он помолчал.
— Наташа, — сказал он. — Я… Я просто не хотел терять её. Понимаешь? Она растёт, и я вижу её всё реже. Я испугался.
— Я понимаю, — сказала я.
И правда понимала. Это было страшно — видеть, как ребёнок уходит. Не от тебя, просто уходит во взрослую жизнь, где тебя всё меньше.
— Но ты не должен был приходить так.
— Знаю.
— И если ещё раз — я снова пойду к участковому.
— Знаю, — повторил он.
Он повесил трубку первым.
Я не знала, что будет дальше. Может быть, всё успокоится. Может быть — нет. Жизнь редко складывается так, чтобы всё решилось один раз и навсегда. Чаще — осторожно, по шагу, каждый день немного вперёд.
Алёнка встретилась с папой в следующие выходные. Сама позвонила ему, сама назначила время. Пришла домой довольная — они ходили в кино, потом ели пиццу. Сказала: пап сказал, что соскучился.
— Хорошо, — сказала я.
— Мам, ты нормально?
— Нормально.
Она поверила.
Вечером я постучала к Виктору Семёновичу — просто так, без повода. Принесла пирожки с картошкой.
Он открыл, увидел пирожки, улыбнулся — первый раз за всё то время, что я его знаю. По-настоящему улыбнулся, не просто кивнул.
— Заходите, Наталья Ивановна.
— Надолго не задержусь.
— Задержитесь, — сказал он. — Чай будем пить.
Я зашла.
За окном был апрель. Снег уже почти сошёл, только в тени у забора лежали серые островки. Двор был светлый, вечернее небо — синее, настоящее, весеннее.
На его подоконнике стояли два горшка с геранью — красная и розовая. Я раньше не замечала. Наверное, Зинаиды Петровны цветы — он ухаживал.
— Красивые, — сказала я.
— Зина очень любила. — Он поставил чайник. — Я сначала думал — выброшу. Зачем мне. Потом привык поливать. Теперь жалко.
Мы сидели и пили чай, и ели пирожки, и он рассказывал мне про инженерный институт — как поступал в шестьдесят пятом году, как жили в общежитии, как познакомился с Зинаидой на танцах в четверг. Про то, что в молодости играл в волейбол и был неплох, пока не подвернул лодыжку на последнем курсе. Про то, что хотел поехать работать на север — хорошие деньги платили — но Зинаида не захотела, и правильно сделала, потому что здесь им дали квартиру.
Я слушала и думала о том, сколько жизни умещается в одном человеке. Шестьдесят пятый год, волейбол, геранью, Зинаида на танцах. Всё это было — и есть, пока он помнит.
— Виктор Семёнович, — сказала я. — Вы часто один сидите?
Он пожал плечами.
— Привык.
— Это не ответ.
Он посмотрел на меня. Потом улыбнулся — снова, второй раз за вечер.
— Часто, — признал он. — Зимой особенно. Темнеет рано, выходить не хочется. Сидишь, книжку читаешь. Телевизор не смотрю — надоело.
— А соседи?
— Мы тут все — сами по себе. Вы же тоже. Двадцать два года, Наталья Ивановна. Мы с вами двадцать два года в одном подъезде — и нормально поговорили только сейчас.
— Так вышло.
— Вот именно. Так вышло.
Он посмотрел в окно.
— Я не жалуюсь, — сказал он. — Просто констатирую. Жизнь — она такая: сначала некогда, потом поздно.
— Ещё не поздно, — сказала я.
Он кивнул. Не ответил, но кивнул — серьёзно, как будто принял к сведению.
Я ушла в десятом часу. На лестнице было темно — лампочка на нашей площадке перегорела ещё на прошлой неделе. Я нашарила выключатель, нажала — ничего. Полезла в телефон, включила фонарик.
Снизу, со второго этажа, кто-то поднимался. Шаги — лёгкие, быстрые. Алёнка.
— Мам, ты где была?
— У Виктора Семёновича.
— А, — сказала она. — Он нормальный. — Это было высшей похвалой в её лексиконе.
— Нормальный, — согласилась я.
Мы зашли домой. Алёнка сразу ушла к себе. Я закрыла дверь, накинула цепочку — привычно, не думая — и пошла на кухню.
На столе лежал телефон. Новых сообщений не было. Я налила себе воды, выпила стакан, поставила кружку в раковину.
Потом взяла лист бумаги и ручку — просто так, по старой привычке, иногда мне нужно было написать что-нибудь от руки, чтобы разобраться в голове. Написала: «6 утра. Сосед. Не ходи на работу».
Посмотрела на это.
Убрала листок.
Двадцать два года мы жили в одном подъезде — и почти не знали друг друга. Иногда так бывает: человек живёт рядом, а увидишь его только тогда, когда он в шесть утра звонит в дверь и говорит: не ходи на работу.
Иногда этого достаточно.
