Иногда самый близкий человек может стать самым страшным врагом, а старая квартира в центре города — не мечтой, а камерой пыток. Рита сделала свой выбор между сытостью и свободой, когда ей было всего восемь, но эхо этого решения преследовало её всю жизнь.
***
— Ты посмотри на неё! Вылитая порода! — бабка Алевтина ткнула в меня сухим, как ветка, пальцем. — Чего стоишь, как неродная? Подойди к бабушке.
Я вжалась в мамин облезлый пуховик. В прихожей пахло нафталином, дорогим кофе и чем-то кислым — так пахнет старость, которая уверена в своей непогрешимости.
— Мам, не начинай, — глухо отозвалась моя мать, Марина. — Мы за вещами зашли. Холодает, а у Ритки куртки приличной нет.
— А откуда ей взяться, приличности-то? — бабка всплеснула руками, и её золотые браслеты противно звякнули. — Ты же её в барак утащила! К этому своему… трактористу недоделанному!
— Он механик, мама! И мы живем в нормальном поселке, его скоро под снос пустят, нам квартиру дадут!
— Дадут! Догонят и еще раз дадут! — взвизгнула Алевтина. — Всю жизнь в очереди простоите. Посмотри на ребенка! У неё же цыпки на руках! Рита, иди сюда, я сказала!
Я сделала шаг вперед. Мама дернула меня за плечо назад, к двери.
— Не смей её трогать. Мы уходим.
— Уходи! Вали в свою дыру! — бабка сорвалась на крик, лицо её пошло красными пятнами. — Только девку оставь! Я из неё человека сделаю, а не замарашку, как ты! Ты же её погубишь, как Борьку погубила!
— Молчи! — мамин голос сорвался на хрип. — Не смей поминать брата! Это ты его заездила своими требованиями!
— Я?! Это ты его бросила, когда ему помощь нужна была! Сбежала к мужику, хвостом крутить!
Я закрыла уши руками. Этот сценарий повторялся каждый раз. Квартира в «сталинке» с высокими потолками казалась мне огромным склепом, где за каждым углом прятались обиды.
***
Наш посёлок назывался оптимистично, но на деле это были три улицы полусгнивших деревянных двухэтажек. Город обступил нас кольцом новостроек.
Из окон нашего второго этажа были видны сверкающие балконы нового ЖК. До них было метров сто, но казалось — целая вечность.
— Опять воет? — отчим Генка вошел в кухню, бросив на стол замасленные ключи.
— Кто воет? — мама не оборачивалась, помешивая пустую похлебку.
— Мать твоя по телефону выла. Слышно было на всю улицу. Опять тебя грязью поливала?
— Не твоё дело, Гена. Занимайся своими гайками.
— Как это не моё? — Генка подошел к ней вплотную, обдав запахом перегара и мазута. — Она нам жизнь портит! Из-за её связей нас из списков на переселение вычеркивают, ты понимаешь это своим женским умом или нет?
— Ты бредишь, — мама резко повернулась. — Кому мы нужны, чтобы нас специально вычеркивать?
— Да ей и нужны! Она хочет, чтобы ты приползла на коленях! Чтобы Ритку ей отдала! Ты думаешь, я не вижу, как она на девчонку смотрит? Как на вещь!
— Замолчи! Рита в комнате!
Я сидела за занавеской и терла тетрадку ластиком до дыр. Я знала: если я не буду учиться лучше всех, если у меня в дневнике появится хоть одна четверка — я стану «такой же, как они».
Кем «ими»? Я не знала. Но бабкин голос в голове всегда шептал: «Нищета — это зараза, Риточка. Она впитывается под кожу».
***
Мне исполнилось двенадцать, когда Алевтина Петровна приехала к нам сама. Впервые за пять лет. Её черная машина смотрелась на фоне наших луж как инопланетный корабль.
Она вошла, брезгливо приподнимая подол дорогого пальто.
— Ну, здравствуй, зять, — процедила она Генке.
— Звали? — Генка стоял в дверях, не снимая грязных сапог.
— Тебя — никогда. Я к внучке. Рита, собирайся. Поедем в цирк, потом в кафе. Посмотришь, как люди живут.
Мама стояла у окна, скрестив руки на груди. Её трясло.
— Она никуда не поедет.
— Марина, не будь дурой, — бабушка присела на край колченогого стула. — У девочки талант к рисованию, мне учителя говорили. А ты её здесь держишь, среди плесени. У меня для неё и комната готова, и репетиторы.
— Чтобы ты её сломала? — мама шагнула вперед. — Как меня? Как Борю? Чтобы она потом в окно выйти хотела, лишь бы твой голос не слышать?
— Зато ты у нас «счастливая»! — бабка вскочила. — Посмотри на себя! Кожа да кости, пахнешь дешевым мылом и безнадегой! Ты этого для дочери хочешь?
— Я хочу, чтобы она была ЧЕЛОВЕКОМ, а не твоей куклой!
Бабушка повернулась ко мне. Глаза её были холодными, как лед в луже.
— Решай сама, Рита. У меня — будущее. Здесь — вот этот мужик с бутылкой и мать, которая скоро начнет пить вместе с ним.
— Уходи, бабушка, — сказала я, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я остаюсь с мамой.
— Ну и дура, — выдохнула Алевтина. — Гни в этом болоте. Но помни: когда придешь просить хлеба, я дверь не открою.
Она ушла, не оглянувшись. А через неделю наш дом подожгли.
***
Мы стояли на морозе, глядя, как догорает наша двухэтажка. Пожарные приехали поздно.
— Это она, — шептал Генка, обнимая маму. — Это её рук дело. Она знала, что нас переселят через месяц. Решила ускорить процесс… или наказать.
— Не говори чепухи, — плакала мама. — Она не монстр.
— Монстр, Марина. Она хуже.
Нас временно поселили в спортзале школы. Матрасы на полу, сотни чужих людей, запах пота и отчаяния. Я сидела на своем узле с вещами и зубрила английский.
— Ритка, ты чего, чокнутая? — спросила одноклассница Ленка, чья семья тоже погорела. — У нас дома нет, а ты глаголы учишь.
— Дом будет, — отрезала я. — А если я сейчас брошу, то никогда отсюда не выберусь.
Мама в те дни сильно изменилась. Она перестала спорить с Генкой. Она вообще перестала говорить. Просто сидела и смотрела в одну точку.
А через месяц нам дали квартиру. В панельке на окраине. Не в центре, не в «сталинке». Но там была ванная. Настоящая, белая ванная.
Генка радовался как ребенок. Он притащил откуда-то старый диван и телевизор.
— Заживем, Марин! Слышишь? Своё!
Мама кивнула, но в глазах её была пустота. Она начала «лечиться» от стресса. Сначала по чуть-чуть, вина по вечерам. Потом перешла на что-то покрепче вместе с Генкой.
***
Прошло шесть лет. Я заканчивала школу. Мои руки всегда были чистыми, тетради — идеальными, а лицо — непроницаемым. Я работала после школы санитаркой, чтобы накопить на курсы.
Бабушка прислала курьера. В конверте был ключ и записка: «Я умираю. Приходи, если хочешь получить всё».
Я пришла. Не из-за денег — хотела посмотреть в глаза своему страху.
Квартира в центре заросла пылью. Алевтина лежала в огромной кровати, похожая на мумию.
— Пришла всё-таки… — прохрипела она. — Видишь, я не соврала. Всё тебе оставлю. Мать твою видеть не хочу, она спилась, я знаю. А ты… ты кремень.
— Зачем ты подожгла наш дом, бабушка? — спросила я, стоя у окна.
— Чтобы ты поняла: жизнь — это борьба, а не сопли в бараке. Я дала тебе стимул.
— Ты убила в маме остатки души.
— Она сама её продала за бутылку! — старуха попыталась приподняться. — Бери ключ. Завтра нотариус будет. Подпишешь бумаги — и ты королева. Уедешь в Питер, в Москву, куда хочешь. Деньги на счету есть.
Я взяла ключ. Холодный металл обжигал ладонь.
— Знаешь, бабушка… Я видела, как мама плачет во сне. Она зовет тебя. Не ту, что с золотом, а ту, которая когда-то читала ей сказки. Ты ведь была такой?
— Глупости… — Алевтина отвернулась к стене. — Бери и уходи.
***
Я вернулась в нашу панельку. Дома был привычный ад: Генка храпел на кухне, мама сидела в полумраке с бокалом мутной жидкости.
— Где была? — спросила она, не оборачиваясь.
— У неё.
Мама вздрогнула.
— Дала? Квартиру дала?
— Дала.
— Иди… иди к ней, Рит. Хоть ты поживешь… А я что… я уже всё.
Я подошла к маме и выбила бокал из её рук. Он разбился, обрызгав её стоптанные тапочки.
— Ты никуда не ушла, мама. Ты всё еще там, в её шкафу с нафталином. Ты пьешь, потому что думаешь, что она права. Что ты — ничто.
— А разве нет? — мама подняла на меня глаза, полные слез.
— Нет. Мы завтра уезжаем. Я поступила. В общежитие. А ты поедешь в клинику. Я заработала денег.
— А квартира? — прошептала она.
Я достала ключ и положила его на стол.
— Пусть достанется государству. Или кошкам. Там нельзя жить, мама. Там стены едят людей.
***
Бабушка умерла через три дня после нашего разговора. Завещание она переписать не успела, но я официально отказалась от наследства. Все крутили пальцем у виска: «Миллионы! Центр города! Дура!»
А я впервые за девятнадцать лет дышала полной грудью.
Мы с мамой сняли крошечную комнату в другом городе. Мама прошла реабилитацию. Она всё еще иногда срывается на плач, когда видит в магазине дорогие украшения, но она начала улыбаться.
Генка остался в своей панельке. Он не захотел ничего менять.
Однажды я проходила мимо похожего старого дома. Из окна пахнуло кофе и чем-то кислым. Я ускорила шаг.
Моё богатство — не в метрах. Моё богатство в том, что когда я смотрю в зеркало, я не вижу там Алевтину Петровну. Я вижу себя.
Свободную. Нищую, но живую.
Если бы вам пришлось выбирать, что страшнее: стать точной копией человека, которого вы презираете, но получить при этом все блага мира, или остаться собой, но до конца дней нести на плечах груз чужих ошибок и «наследственную» нищету — какую цену за свободу вы посчитали бы справедливой?
