– Зайцева? Эмма Зайцева? – голос раздался от входа, громкий, привычный командовать. – Ну ты даёшь! Серая мышка наша пришла!
Я обернулась. Роман Дятлов стоял в дверях кафе, расставив ноги, будто весь зал принадлежал ему. Грузный, краснолицей, в костюме, который стоил дорого, но сидел как на чужом. На шее – золотая цепь толщиной в палец. Те же маленькие глаза, тот же подбородок – только теперь всё это утонуло в щеках и складках.
Тридцать пять лет. Столько прошло с выпускного. И первое, что он вспомнил, – школьную кличку.
Рита рядом со мной сжала губы. Потянулась к моей руке под столом. Я качнула головой – не надо.
– Ромка! – кто-то из мужчин поднялся навстречу, обнял. – Сколько лет!
Он шёл через зал как через собственную приёмную. Хлопал мужчин по плечам, женщинам кивал покровительственно. Задержался у нашего столика, оглядел меня с головы до ног. Медленно, оценивающе, как покупатель на рынке.
– Мышка. Точно. Та же причёска, тот же взгляд. Ничего не поменялась.
Причёска у меня другая – каре с серебристой сединой, которую я давно перестала закрашивать. Но для Романа я навсегда осталась семнадцатилетней девочкой с косой, которая сидела на последней парте и боялась отвечать у доски.
– Здравствуй, Роман, – сказала я. – Ты тоже не изменился.
Рита фыркнула в стакан с соком. Роман не заметил. Он уже повернулся к соседнему столику, громко рассказывая, как добирался на новом «Мерседесе» и чуть не задел столб на парковке.
Тамара Алексеевна, наша классная, сидела во главе стола. Семьдесят пять лет, белая голова, очки на цепочке. Она посмотрела на меня и чуть кивнула. Не словами – взглядом. Я знала этот взгляд с девятого класса: «Вижу. Держись».
Я держалась. Тридцать пять лет практики – не шутка.
В девятом классе Роман впервые назвал меня мышкой. На школьном вечере, при всех. Я читала стихи Ахматовой со сцены – тихим голосом, глядя в пол. Три недели учила наизусть, три ночи не спала от волнения. Вышла, начала: «Я научилась просто, мудро жить…» И тут из зала крик: «Громче, Мышка! Тебя не слышно!»
Зал засмеялся. Не весь – человек пятнадцать. Но мне хватило. Я замолчала, ушла за кулисы и просидела там до конца вечера. Тамара Алексеевна нашла меня через полчаса, с мокрыми щеками и скомканной бумажкой в руке.
Потом кличка прилипла. Два года – каждый день. «Мышка, дай списать». «Мышка, подвинься». «Мышка, ты чего такая серая?» Не один Роман – он просто был первым. Но он задал тон. А остальные подхватили.
Я не жаловалась. Мама работала в две смены на швейной фабрике, отца не было с моих шести лет. Жаловаться было некому. Да и не принято было тогда – конец восьмидесятых, начало девяностых. Другие времена. Терпи.
Один раз я попыталась. В десятом классе подошла к Роману на перемене и попросила: «Не называй меня так. Пожалуйста». Он посмотрел, усмехнулся и громко, на весь коридор: «Мышка пищит! Слышите? Мышка пищит!»
Больше я не просила.
***
Роман сел за стол, заказал коньяк – «самый дорогой, какой есть» – и начал рассказывать. Точнее – вещать.
– У меня сейчас семь точек по области. Семь! Шиномонтаж, автомойки, два бокса под покраску. Жена дома сидит, не работает – зачем ей? Сын в Москве учится, на платном. Четыреста тысяч в семестр. Но мне – нормально. Я могу.
Он обводил стол взглядом, ожидая реакции. Мужчины кивали, кто-то присвистнул. Женщины слушали вежливо, опустив глаза в тарелки.
– Дом построил – триста квадратов. Участок – двадцать соток. Баня, бассейн. Летом барбекю – человек тридцать приходит. Я угощаю. Мне не жалко. Я зарабатываю.
Он произнёс «я зарабатываю» так, будто остальные жили на подаяние.
Потом повернулся ко мне. Специально. Я видела – он выбрал именно меня.
– А ты, Зайцева? Чем занимаешься?
Рита под столом впилась мне в запястье. Я осторожно убрала её руку.
– Работаю, – сказала я. – Всё хорошо. Спасибо.
– Ну и где? – не отставал он. – Что делаешь-то?
– В логистике.
– А-а, – он протянул это так, будто я сказала «мою полы». – Ну, логистика – это что. Водители, накладные, склады. Нормально. Кому-то же надо.
Он повернулся к Лёне Фомину и стал обсуждать рыбалку. Я для него закончилась – серая мышка, логистика, накладные. Всё понятно.
Тамара Алексеевна поймала мой взгляд. Она знала. Рита ей рассказала ещё год назад, когда звонила приглашать на встречу. Но Тамара Алексеевна молчала. Она всегда умела ждать.
– Роман, – сказала я негромко. Он не услышал. – Роман.
Он повернулся.
– Семь точек по области – это ведь франшиза? Или собственная модель?
Он моргнул.
– Своё, конечно. С нуля поднимал.
– С нуля, – повторила я. – И бухгалтерия на аутсорсе? При семи точках собственный учётный отдел дороговат, если обороты до пятидесяти миллионов.
Тишина за столом. Не полная – где-то звенели ложки, кто-то смеялся у барной стойки. Но наш конец стола затих.
Роман посмотрел на меня. Впервые за вечер – внимательно. Не на «мышку» – на женщину, которая знает, что такое аутсорсинг и как считать обороты.
– На аутсорсе, – сказал он медленно. – А тебе-то зачем?
– Профессиональная привычка, – я пожала плечами. – Интересно.
Он хотел спросить ещё, но тут к столу подсела Маринка Сёмина с альбомом школьных фотографий, и внимание переключилось. Роман забыл. Или сделал вид.
Рита наклонилась к моему уху.
– Скажи ему. Скажи, кто ты.
– Ритка, зачем?
– Затем, что он заслужил. Сидит тут, хвост распустил. Семь шиномонтажей. Тьфу. У тебя триста сорок человек в штате.
– И что это изменит?
– Всё. Он заткнётся.
– Он заткнётся на пять минут. А потом начнёт выпрашивать скидку. Я таких знаю, Рит. Семнадцать лет с ними работаю.
Рита отвернулась. Обиделась. Через минуту снова повернулась.
– Ладно. Но если он ещё раз скажет «мышка» – я сама ему скажу.
– Договорились, – кивнула я.
Часы на моём запястье тихо блеснули в свете лампы. Роман мог бы их заметить – если бы смотрел. Швейцарские, тонкий ободок белого золота, без камней, без лишнего. Подарок мужа на пятнадцатилетие свадьбы. Но Роман не смотрел на запястья. Он смотрел на цепи, на «Мерседесы», на квадратные метры. На то, что кричит. Тихое он не замечал. Никогда не замечал.
***
После третьей рюмки Роман развернулся по-настоящему.
– А помните, как Мышка на физре?
Рита напряглась. Я положила руку на стол. Ровно, спокойно.
– Десятый класс, лыжи! – он хлопнул себя по колену. – Она упала на спуске, лыжа отлетела, и она ползла по сугробу до финиша! Ползла – в мокрых штанах, красная, нос мокрый. А я стоял внизу и кричал: «Давай, Мышка! Ещё метр!»
Несколько человек засмеялись. Неуверенно, оглядываясь на меня. Оксана Павлюк, которая сидела напротив, опустила глаза и начала рассматривать скатерть.
– Героическая была, – Роман утёр выступивший пот. – Упорная. Это я признаю.
Я помнила тот день. Помнила так, будто он был вчера. Минус девятнадцать. Лыжня обледенела. Я упала, потому что крепление сломалось – мамины лыжи, других не было, а новые стоили столько, сколько мама зарабатывала за полмесяца. Роман стоял внизу и кричал. Но он не кричал «Давай». Он кричал «Мышка сдохла!» И параллель смеялась – человек сорок.
Мне было шестнадцать. Я пришла домой и два часа сидела в ванной. Мама стучала в дверь, звала ужинать. Я говорила – сейчас. Не могла выйти, пока лицо не перестало гореть.
Двадцать семь лет назад я рассказала об этом психологу. Первый раз в жизни. Она спросила: «Что вы чувствовали?» Я ответила: «Что я – ничто. Даже не человек. Мышь».
Это стоило мне четырнадцать сеансов.
– Роман, – я поставила стакан на стол. Аккуратно, без стука. – Ты забыл одну деталь из того дня.
Он повернулся. Улыбка ещё не сошла с лица.
– Какую?
– Ты стоял внизу, потому что сам скатился за десять минут до меня. Прямо в ограждение. Физрук поставил тебе ноль. И ты заплакал. Не тихо – в голос. При всей параллели. Сорок человек видели.
Тишина.
Улыбка исчезла. Не медленно – сразу, как свет выключили.
Роман покраснел – не от смущения, от злости. Скулы заходили, пальцы обхватили рюмку.
– Не помню такого, – процедил он.
– А я помню, – тихо сказала Оксана. – Было.
– И я помню, – добавил Лёня Фомин. – Ты ещё варежкой утирался.
Роман дёрнул шеей, будто воротник стал тесным. Плеснул себе коньяку, выпил. Повернулся к соседу и заговорил о чём-то другом – нарочито громко, нарочито весело. Но шея у него была красная, и рука, в которой он держал рюмку, не разжималась до конца.
Тамара Алексеевна из-за стола посмотрела на меня. Кивнула – одним движением.
Рита толкнула меня локтем:
– Ну вот. А говорила – не поймёт.
– Он не понял, – ответила я. – Он разозлился. Это разные вещи.
Я вышла в коридор. Кафе было старое, советской постройки, переделанное из столовой. Длинный коридор, высокие потолки, плитка на полу – та же, что в нашей школе. Я встала у окна, прислонилась лбом к стеклу. Холодное.
Из двадцати девяти выпускников нашего класса пришло семнадцать. Тамара Алексеевна постарела, но голос тот же – ровный, негромкий. Рита располнела, но смеётся так же – запрокидывая голову. А Роман стал копией своего отца: крупный, шумный, уверенный, что громкость заменяет правоту.
Я постояла минуту. Вернулась за стол.
И через пятнадцать минут услышала то, ради чего, видимо, стоило прийти.
***
Роман стоял у барной стойки с телефоном. Говорил громко – он всё делал громко, будто тишина была его личным врагом.
– Лёха, мне позарез нужен выход на «БелоЛогистик». У них тендер на обслуживание автопарка – триста сорок единиц техники. Тридцать восемь миллионов в год. Если я зацеплюсь – это другой уровень. Совсем другой. Мне бы с директором поговорить. С Белозёровой. Ты же знаешь кого-то оттуда?
Я сидела в четырёх метрах от него. С бокалом воды. В тёмном платье без украшений, с часами, которые он не заметил.
Белозёрова. Моя фамилия по мужу. Фамилия, под которой я семнадцать лет веду компанию. «БелоЛогистик» – триста сорок сотрудников, четыре филиала, контракты с тремя регионами. Девять действующих тендеров. Оборот – четыреста двенадцать миллионов в прошлом году.
Роман не знал. Он видел Зайцеву. Серую мышку с последней парты.
Рита смотрела на меня. Я покачала головой. Пока – нет.
Роман вернулся к столу. Лицо раздражённое, красные пятна на щеках.
– Не может никто. Белозёрова эта – к ней не подобраться. Секретарша как цепная. Телефон не дают, на письма не отвечают. Три месяца бьюсь.
Он обвёл стол взглядом – медленно, оценивающе.
– Может, кто знает? Логистика, перевозки, «БелоЛогистик»? Мне бы визитку. Или хотя бы прямой номер.
Тишина. Никто не отозвался.
– Ну вот, – он плюхнулся на стул. – Одни неудачники собрались. Тридцать пять лет прошло – ни одного полезного контакта в классе.
Рита под столом сжала мою руку. Больно, до белых следов на коже.
Я встала.
Роман поднял голову.
Я открыла сумку – обычную, кожаную, без логотипов. Достала визитницу. Вытащила карточку. Белый плотный картон, тиснение: «Белозёрова Эмма Викторовна. Генеральный директор. ООО «БелоЛогистик»».
Положила перед ним на стол. Между его рюмкой и тарелкой с нарезкой.
– Вот, – сказала я. – Визитка Белозёровой. Которую ты ищешь три месяца.
Роман взял карточку двумя пальцами. Прочитал. Посмотрел на меня. Перевернул. Прочитал оборот – адрес, телефон, электронная почта. Снова посмотрел на меня.
За столом замолчали все. Совсем все – даже Маринка Сёмина перестала жевать.
– Это… – он открыл рот. Закрыл. – Ты?
– Я, – сказала я. – Серая мышка. Зайцева из десятого «Б». Которая на лыжах ползла по сугробу. Та самая.
Роман сидел неподвижно. Карточка в его пальцах мелко подрагивала.
– Триста сорок сотрудников, – сказала я. – Четыре филиала. Тридцать восемь миллионов, о которых ты звонил Лёхе, – это один контракт из девяти. Не самый крупный.
Я услышала, как Рита выдохнула – резко, коротко.
– Подожди, – Роман поднял ладонь. – Подожди. Так ты… Мы же можем… Послушай, Эмма. Мы одноклассники. Свои люди. Я же не знал. Если бы знал – я бы…
– Что – «я бы»?
– Ну… – он облизнул губы. – Я же шутил. Мышка – это ласково. Мы все так друг друга называли. Ты же понимаешь.
– Ласково, – повторила я. – Тридцать пять лет «ласково». Дохлая мышь в портфеле – в одиннадцатом классе, помнишь? Тоже ласково? «Мышка сдохла» на весь спуск – тоже ласково?
За столом кто-то охнул. Кажется, Оксана.
Тамара Алексеевна сняла очки. Положила на стол аккуратно, как всегда.
– Эмма, – Роман заговорил быстро, тихо, наклоняясь ко мне. – Давай отойдём. Поговорим нормально. Без всех.
– Нет, – сказала я. – Ты при всех назвал меня мышкой. При всех назвал неудачницей. И ответ – тоже при всех.
Зал затих. Даже бармен перестал протирать стаканы.
– Я выбираю подрядчиков лично. Семнадцать лет выбираю. И главный критерий – не цена и не сроки. Доверие. Я не доверяю людям, которые за глаза унижают, а в лицо заискивают. Ты зашёл в зал три часа назад и первое, что сделал, – обозвал человека, которого не видел тридцать пять лет. Не спросил, как живу. Не поинтересовался ничем. Просто – «мышка». А теперь хочешь контракт на тридцать восемь миллионов?
Пауза. Длинная, тягучая.
– Нет, Роман. Контракта не будет.
Визитка лежала между рюмкой и тарелкой. Он не двигался.
– Из-за школы? – спросил он хрипло. – Ты серьёзно? Из-за школы?!
– Не из-за школы, – ответила я. – Из-за сегодня. Ты не изменился, Роман. Тридцать пять лет прошло, а ты – тот же мальчишка, который самоутверждается за счёт тех, кто тише.
Я села.
Весь стол смотрел. Рита. Оксана. Лёня. Маринка. Тамара Алексеевна.
Роман встал. Стул скрипнул по полу. Он забрал визитку, сунул во внутренний карман пиджака – машинально, по привычке, – и пошёл к выходу. У двери обернулся.
– Пожалеешь, – сказал он. – Ещё пожалеешь, Зайцева.
Дверь за ним хлопнула. Рама вздрогнула.
Я сидела, и руки наконец дрогнули. Совсем чуть-чуть – кончики пальцев. Я убрала их под стол.
За столом стояла тишина – секунду, две, три. Потом Тамара Алексеевна поднялась, обошла стол и остановилась рядом.
– Эмма, – сказала она. – Я помню тебя семнадцатилетней. Ты и тогда была не мышка. Просто ещё не знала об этом.
У меня перехватило горло. Я кивнула.
Рита обняла меня за плечи. Коротко, крепко.
– Ну и дура ты, – сказала она. – Тридцать восемь миллионов из-за этого хама.
– Ритка, – ответила я. – Тридцать восемь миллионов найду. А каждый квартал сидеть с ним на совещании и смотреть в это лицо – нет. Себе дороже.
За столом зашептались. Кто-то одобрительно кивал. Кто-то качал головой. Лёня Фомин негромко сказал жене: «Круто, конечно. Но жёстко». Жена ответила: «А он не жёстко? Всю школу её травил».
Я допила воду. Руки уже не тряслись.
После семи стали расходиться. Тамара Алексеевна вызвала такси. Я вышла проводить – на крыльцо, в ноябрьский воздух.
Она стояла маленькая, в осеннем пальто с поднятым воротником. Посмотрела на меня снизу вверх.
– Ты не жалеешь? – спросила она.
– Не знаю, – ответила я. – Спросите через месяц.
– Через месяц позвоню, – пообещала она. И села в машину.
Рита ждала меня внутри. Мы заказали чай. Поговорили о ерунде – о её даче, о моей дочке, которая поступила в аспирантуру, о ценах на бензин и о том, что зима будет холодной. Обычный вечер. Почти.
***
Прошло три недели.
Роман звонил четыре раза. Я не ответила ни разу. На пятый – пришло сообщение: «Эмма, давай по-взрослому. Бизнес есть бизнес. Я был неправ. Готов извиниться лично. Давай встретимся».
Я не ответила.
Тендер ушёл другому подрядчику – из соседней области, без школьных кличек и золотых цепей. Нормальные ребята, спокойные.
В школьном чате, который Маринка Сёмина создала после встречи, спорят до сих пор. Оксана написала: «Правильно сделала. Хам должен знать своё место». Лёня Фомин ответил: «Тридцать пять лет помнить обиду – это уже не характер, а диагноз». Маринка добавила: «А если бы он тебя сегодня не обозвал – дала бы контракт?» Хороший вопрос. Я не стала отвечать.
Рита написала в чат три абзаца в мою защиту. Я попросила её удалить. Она не удалила.
Тамара Алексеевна позвонила вчера. Как обещала – через месяц.
– Ну что, Эмма? Жалеешь?
– Нет, – сказала я.
– А контракт?
– Подписали с другими. Всё нормально.
– Ну и хорошо, – помолчала она. – А знаешь, что Роман рассказывает?
– Знаю. Что я злопамятная и мелочная.
– Не совсем. Он говорит, что ты отомстила ему за школу. И что это непрофессионально.
Я промолчала.
– Может, и непрофессионально, – сказала Тамара Алексеевна. – Но человечно.
И повесила трубку.
Я сижу на кухне. Кофе остывает в чашке. За окном ноябрь, темнеет рано. В телефоне – тридцать семь непрочитанных сообщений в школьном чате. Спорят.
Тридцать пять лет прошло. Я построила компанию, вырастила дочь, живу так, как хочу. А он зашёл в кафе – и всё вернулось. Одно слово, и мне снова шестнадцать, и мокрые штаны на лыжне, и сорок человек смеются.
Нет. Не шестнадцать. Мне пятьдесят два. И я решаю сама, с кем работать.
Тридцать пять лет прошло – а я ему школу припомнила. Мелочность это или справедливость?
