Галина нашла свидетельство о смерти матери в почтовом ящике. Не само свидетельство, конечно. Извещение из поликлиники, сложенное вчетверо, с синей печатью, размытой от влаги. Почтовый ящик протекал с прошлой осени.
Она стояла в подъезде, прижимая бумажку к животу, и считала ступеньки до третьего этажа. Четырнадцать. Как всегда. Только теперь наверху никто не ждал.
Мать умерла в среду, тихо, во сне. Соседка Римма Павловна позвонила в четверг утром, когда молоко на пороге простояло до обеда и начало пахнуть. Галина приехала из Подольска через два часа, открыла дверь своим ключом и увидела мать в кровати, под клетчатым пледом, с лицом, повёрнутым к стене.
Плед этот она помнила с детства. Коричневый, с жёлтыми полосками, колючий по краям. Мать стирала его раз в два месяца и сушила на балконе, перекинув через перила.
Галина села на табуретку в коридоре. Не плакала. Просто сидела и смотрела на вешалку, где висело материно пальто. Серое, с пуговицей на одной нитке. Она сто раз говорила: мам, давай пришью. Мать отвечала: само держится.
Теперь пуговица висела. И мать больше не отвечала.
Зинаида позвонила в пятницу вечером. Голос был хриплый, деловой. Они дружили с восьмого класса. Сорок один год. Зинаида работала бухгалтером в строительной фирме, носила очки на цепочке, красила волосы в медный и разговаривала так, будто составляла акт сверки.
— Галь, ты документы собрала?
— Какие документы?
— На квартиру. На наследство. Нотариус, шесть месяцев, ты знаешь.
— Я знаю, Зин. Я завтра поеду.
— Не езди завтра.
Галина убрала телефон от уха. Посмотрела на экран. Вернула обратно.
— Почему?
— Потому что ты не знаешь, что там. В квартире. В документах. Ты же с матерью последние годы через раз общалась.
Это было правдой. После того как Галина вышла за Олега и уехала в Подольск, отношения стали реже. Не хуже. Просто реже. Мать звонила по воскресеньям, спрашивала про внука Тимофея, про давление, про работу. Галина отвечала коротко. Всё хорошо. Тимофей растёт. Давление в норме.
Иногда она приезжала. Раз в месяц, иногда реже. Привозила продукты, мыла полы, сидела на кухне, пока мать рассказывала про соседей. Римма Павловна купила новую стиральную машину. Сантехник из ЖЭКа опять пьяный. В магазине подорожал творог.
Галина слушала, кивала и уезжала. Не потому что не любила. А потому что не знала, как любить ближе.
— Зин, что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что ты сначала разберись, что мать оставила. А потом уже к нотариусу.
— Квартиру она оставила. Двушку на Ленинском. Что ещё?
— Вот именно. Что ещё. Ты не знаешь.
Галина помолчала. За стеной Тимофей смотрел мультики. Олег чинил кран в ванной, слышно было, как гремит разводной ключ.
— Ладно, Зин. Допустим, не еду. И что делаю?
— Приезжаешь в квартиру. Спокойно. Без нотариуса, без истерик. Открываешь шкафы. Читаешь бумаги. Всё. Потом звонишь мне.
В субботу Галина поехала одна. Олег предложил поехать с ней, но она покачала головой. Он не настаивал. За двенадцать лет брака они научились не настаивать друг на друге.
Квартира пахла лекарствами и пылью. И чем-то ещё, чем-то знакомым, из детства. Галина не сразу поняла: лавандой. Мать раскладывала мешочки с сухой лавандой по шкафам. От моли, говорила она. Галина в детстве ненавидела этот запах. А сейчас стояла в прихожей и дышала им, будто он мог вернуть что-то.
Она начала с кухни. В ящике стола нашла стопку квитанций за коммуналку, перевязанных аптечной резинкой. Все оплачены. Мать была аккуратной до последнего.
В хлебнице лежал засохший батон. Галина выбросила его. Руки чуть дрожали, когда она открывала мусорное ведро.
В комнате всё было как обычно. Телевизор с пультом на журнальном столике. Диван, застеленный покрывалом в розочках. Этажерка с книгами, которые мать перечитывала по кругу: Шукшин, Улицкая, какой-то детектив с оторванной обложкой.
Галина открыла шкаф. Одежда висела ровно, на деревянных плечиках. Мать покупала плечики на рынке, по пять штук за сто рублей, и обматывала их тканью, чтобы вещи не сползали. Каждые плечики были обмотаны разным лоскутом.
Под одеждой, на дне шкафа, стояла коробка из-под обуви. Белая, с надписью «Саламандер», потёртая по углам. Галина достала её, поставила на диван и села рядом.
Внутри лежали документы.
Первым она вытащила свидетельство о рождении. Своё. Жёлтое, с загнутыми уголками. Мать: Крылова Валентина Ивановна. Отец: Крылов Андрей Сергеевич.
Отца Галина помнила смутно. Он ушёл, когда ей было четыре. Мать никогда не ругала его, но и не вспоминала. Просто жила так, будто его не было. Галина выросла и приняла это как факт: отца нет. Точка.
Под свидетельством лежал ещё один документ. Тоже свидетельство о рождении. Но не её.
Крылова Людмила Андреевна. Мать: Крылова Валентина Ивановна. Отец: Крылов Андрей Сергеевич.
Год рождения: 1979.
Галина родилась в 1983-м.
Она перечитала три раза. Потом положила бумагу на колени и посмотрела в окно. За стеклом голуби сидели на карнизе, серые, толстые, равнодушные.
У неё была сестра. Старшая. На четыре года старше. И мать об этом не сказала ни разу.
Она позвонила Зинаиде из машины. Руки на руле, телефон на громкой связи. Голос был ровный, но Зинаида услышала.
— Что нашла?
— Свидетельство о рождении. Не моё.
— Чьё?
— Людмилы Андреевны Крыловой. Семьдесят девятый год. Моя мать, мой отец.
Зинаида молчала. Галина слышала, как та дышит, как щёлкает зажигалка. Зинаида бросила курить пять лет назад, но в стрессовых ситуациях доставала сигарету и крутила её в пальцах, не зажигая.
— Сестра, Зин. У меня есть сестра. Или была.
— Ты у матери ни разу не спрашивала?
— О чём? Я не знала, что спрашивать.
— А отец?
— Отец ушёл, когда мне было четыре. Мать не рассказывала. Я не лезла.
Снова тишина. Потом Зинаида сказала:
— Вот поэтому я сказала не торопиться к нотариусу.
Галина сжала руль. Кожа скрипнула.
— Ты знала?
— Нет. Но я знала твою мать. Она всегда что-то прятала. Не от злости. Просто так жила. Как будто молчание это стена, а стены защищают.
Вечером Галина сидела на кухне в Подольске и смотрела, как Олег режет хлеб. Толстыми ломтями, как всегда. Тимофей делал уроки в комнате, слышно было, как он бормочет таблицу умножения, сбиваясь на шестёрках.
— Олег.
— М?
— У меня есть сестра.
Он перестал резать. Нож замер над буханкой. Посмотрел на неё. Глаза серые, внимательные, с морщинками в уголках, которых не было, когда они поженились.
— В смысле?
— Я нашла свидетельство о рождении в маминой квартире. Людмила Крылова, семьдесят девятый год. Та же мать, тот же отец.
Олег положил нож. Сел напротив. Не сказал «ничего себе» и не сказал «ты уверена». Просто сел и ждал.
Галина любила его за это. За то, что он умел ждать.
— Я не знаю, жива ли она. Не знаю, где она. Мать не говорила о ней ни разу. За сорок лет. Ни единого слова.
— Может, что-то случилось?
— Может. Я не знаю.
Она взяла кусок хлеба. Поднесла ко рту и положила обратно.
— Если она жива, Олег, она тоже наследница.
Он кивнул. Медленно, как кивают, когда понимают масштаб.
Зинаида приехала в воскресенье. Привезла ноутбук, две пачки печенья и папку с закладками. Закладки были из жёлтых стикеров, подписанные мелким бухгалтерским почерком.
— Я поискала, Галь. Крылова Людмила Андреевна, семьдесят девятый год рождения, Москва.
— И?
— Есть одна. Живёт в Твери. Работает медсестрой в поликлинике. Разведена. Сын двенадцати лет.
Галина смотрела на экран. Фотографии не было. Только запись в каком-то реестре, который Зинаида нашла через знакомую из налоговой.
— Это может быть не она.
— Может. А может, она.
Печенье лежало на тарелке нетронутым. Чай остывал.
— Зин, а если она знает обо мне?
— Тогда она тоже молчала сорок лет.
— А если не знает?
— Тогда у неё будет интересный вечер.
Галина усмехнулась. Впервые за неделю.
Она не позвонила сразу. Три дня ходила на работу, варила суп, проверяла уроки у Тимофея, ложилась рядом с Олегом и не могла уснуть. В голове крутилось одно: мать знала. Каждый раз, когда они сидели на кухне и пили чай, когда мать рассказывала про соседей и про творог, она знала. И молчала.
Галина пыталась найти логику. Может, Людмила умерла маленькой, и мать не могла говорить об этом. Может, её забрал отец, когда уходил. Может, что-то страшное, о чём не говорят вслух.
Но свидетельство о рождении лежало в коробке. Не спрятано на чердаке, не уничтожено. Лежало. Как будто мать хотела, чтобы его нашли. Только не при жизни.
В среду она вернулась в материну квартиру. На этот раз искала целенаправленно. Перебрала все полки, все книги, все карманы в одежде. В кармане серого пальто нашла автобусный билет. Старый, выцветший. Маршрут: Москва, Тверь. Дата нечитаема, но бумага пожелтела так, что ей было не меньше десяти лет.
Мать ездила в Тверь. И не рассказывала.
На этажерке между Шукшиным и Улицкой стояла тонкая книжка без обложки. Галина раньше не обращала на неё внимания. Вытащила. Это оказался не роман. Тетрадь. Обычная школьная тетрадь в клетку, вложенная в книжный переплёт.
Материнским почерком, мелким и аккуратным, были исписаны тридцать две страницы.
Галина села на диван и начала читать.
Мать писала без даты, без обращения. Просто текст, как будто разговор с собой.
«Люда родилась в мае, рано утром. Андрей принёс ромашки, прямо полевые, в банке из-под компота. Она была маленькая, красная, с чёрными волосиками на макушке. Я держала её и думала: вот ради этого.»
Галина перевернула страницу. Пальцы были ледяные, хотя в квартире топили.
«Когда Люде было два, Андрей начал пить. Не сразу, постепенно. Сначала по пятницам, потом через день. Я терпела, потому что Люда к нему тянулась. Бежала к двери, когда слышала ключ.»
Ещё страница.
«Андрей забрал её, когда уходил. Сказал: одну ты потянешь, двоих нет. Я была беременна Галей. Семь месяцев. Не могла бежать за ним по лестнице. Стояла в дверях и слушала, как Люда плачет в подъезде. Потом стихло.»
Галина закрыла тетрадь. Положила на колени. Закрыла глаза.
Звук. Где-то далеко, за стеной, у соседей, работал телевизор. Ведущий говорил что-то про погоду. Будет дождь.
Она не смогла читать дальше в тот вечер. Положила тетрадь в сумку, выключила свет, закрыла дверь на два оборота и поехала домой. В метро сидела с закрытыми глазами, и кто-то тронул её за плечо на конечной. Молодой парень, с наушниками.
— Вам плохо?
— Нет. Спасибо.
Она вышла и пошла к автобусу. Ноги несли сами, по привычке, по маршруту, который тело знало лучше головы.
Дома Олег спросил:
— Нашла что-нибудь?
Она кивнула. Протянула тетрадь.
— Прочитай. Я не могу пересказать.
Он читал на кухне, пока она укладывала Тимофея. Мальчик попросил сказку, и Галина начала что-то про медведя в лесу, но сбилась на середине. Тимофей не заметил, потому что уже спал, вцепившись в подушку левой рукой, как делал с рождения.
Когда она вернулась на кухню, Олег сидел над тетрадью и вертел в пальцах карандаш. Привычка из института: думая, он всегда крутил что-нибудь.
— Олег.
— Твой отец забрал старшую дочь и уехал.
— Да.
— И мать не искала?
— Читай дальше. Я дочитаю завтра. Не могу сегодня.
Он посмотрел на неё. Встал, подошёл, положил ладонь на затылок. Просто держал. Она прижалась лбом к его плечу и стояла так, пока чайник на плите не начал свистеть.
На следующий день Галина дочитала тетрадь на работе, в обеденный перерыв, закрывшись в переговорной. Коллеги стучали в дверь, она не открывала.
Мать писала, что искала. Три года после ухода Андрея она писала письма на все адреса, которые знала. Его родителям в Вологду. Его сестре в Саратов. Его другу Виктору, который жил на соседней улице и вдруг переехал в один день с Андреем.
Письма возвращались. Или не возвращались. Ответов не было.
Мать ходила в милицию. Там сказали: отец имеет право жить с ребёнком, он в свидетельстве указан, заявления о похищении нет, потому что похищения нет. Он отец.
Мать ходила к адвокату. Адвокат сказал: подавайте на определение места жительства ребёнка. Мать подала. Суд назначили через четыре месяца. Андрей не явился. Новый адрес никто не знал. Дело повисло.
«Я перестала искать, когда Гале исполнилось два. Не потому что забыла. А потому что каждый день с этим, каждый день с этой дырой внутри, и рядом маленький ребёнок, который смотрит на тебя и не понимает, почему мама плачет. Я решила: Галя не будет расти в доме, где мать плачет. Я закрою это. Запечатаю. Как консервную банку. И буду жить.»
Галина сидела в переговорной, смотрела в окно на парковку и считала машины. Семнадцать. Потом пересчитала. Восемнадцать. Одна серебристая приехала, пока она считала.
Мать запечатала. Как консервную банку. И жила с этим сорок лет.
Зинаида сказала: не торопись. Но Галина уже не могла не торопиться.
Она нашла номер поликлиники в Твери через интернет. Позвонила в регистратуру. Спросила, работает ли у них медсестра Крылова Людмила Андреевна.
— Работает. А вы по какому вопросу?
— По личному.
— Она на смене до шести. Перезвоните после обеда, она будет на процедурах.
Галина положила трубку. Посмотрела на часы. Полдень. Шесть часов до конца смены. Четыре часа до Твери на электричке.
Она позвонила Олегу.
— Я еду в Тверь.
— Сегодня?
— Сегодня.
Он помолчал. Потом сказал:
— Тимофея заберу из школы. Не переживай.
— Олег.
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не спрашиваешь «зачем».
Он хмыкнул. Знакомый звук, тёплый, чуть хриплый.
— Потому что знаю зачем.
Электричка шла медленно, останавливаясь на каждой станции. Галина сидела у окна, прижавшись виском к стеклу. Стекло было холодным и грязным, с разводами от высохшего дождя. За окном тянулись заборы, промзоны, берёзы. Потом поля. Потом снова заборы.
Она думала о матери. О том, как та каждое воскресенье звонила и спрашивала про Тимофея. Какой класс? Что читает? Любит ли математику? Мать никогда не спрашивала про Люду. Никогда не оговаривалась. Ни одного случайного слова за все эти годы. Это какая же выдержка. Или какая боль.
А может, мать ездила в Тверь. Тот билет в кармане пальто. Может, она видела Люду. Издалека, через улицу, у входа в поликлинику. Стояла и смотрела, как та идёт на работу в белом халате. И уезжала обратно.
Галина достала тетрадь и открыла на последней записи. Почерк здесь был другой: мельче, неровнее, буквы уезжали вправо.
«Если ты читаешь это, значит, меня нет. Я не смогла сказать при жизни. Пробовала. Каждый раз останавливалась. Боялась, что ты посмотришь на меня иначе. Что спросишь: как ты могла. Я не смогла. Вот мой ответ. Я не смогла ни удержать, ни найти, ни рассказать. Три раза не смогла. Люда в Твери. Я знаю это с 2014 года. Я ездила. Видела её. Она похожа на отца. Те же брови, тёмные, почти на переносице. Я не подошла. Испугалась.»
Запись обрывалась. Ни подписи, ни даты.
Галина закрыла тетрадь, спрятала в сумку, застегнула молнию. Электричка качнулась на повороте. За окном показался указатель: «Тверь, 12 км».
Поликлиника стояла на углу, трёхэтажная, жёлтая, с облупившейся штукатуркой у входа. На крыльце курила женщина в синем хирургическом костюме и белых кроксах. Галина прошла мимо неё в фойе, поднялась на второй этаж, нашла процедурный кабинет.
Дверь была приоткрыта. Внутри кто-то звенел чем-то металлическим.
Галина постучала костяшками пальцев по дверному косяку.
— Входите.
Она вошла.
За столом сидела женщина лет сорока пяти. Тёмные волосы, собранные в пучок. Брови почти сросшиеся на переносице. Широкие скулы. Руки крупные, с короткими ногтями. На безымянном пальце нет кольца, но есть светлая полоска, там, где оно было.
Она подняла голову. Глаза карие, чуть раскосые. Как у матери.
— Вы на процедуру? Запись закончилась в пять.
— Нет. Я не на процедуру.
Женщина сняла перчатки. Медленно, по одной. Положила на лоток.
— Тогда чем могу помочь?
Галина стояла в дверях. Сумка на плече, тетрадь внутри. Ноги будто приросли к полу. Она репетировала эту фразу в электричке, четыре часа, на разные лады. А теперь стояла и не могла произнести ни слова.
— Вас зовут Людмила?
— Да.
— Людмила Андреевна Крылова?
Женщина выпрямилась. Что-то изменилось в лице, как будто натянулась невидимая нить.
— Да. А вы кто?
— Меня зовут Галина. Галина Андреевна Крылова.
Тишина. За стеной бубнило радио. Кто-то прошёл по коридору, шаркая подошвами.
Людмила смотрела на неё. Не мигая. Потом медленно, очень медленно, положила обе руки на стол, ладонями вниз, и сказала:
— Сядь.
Они сидели в процедурном кабинете. Две женщины по разные стороны стола, между ними лоток с перчатками, стеклянные шкафы с ампулами, запах спирта и йода. Галина говорила. Людмила слушала.
— Мать умерла неделю назад. Я нашла в квартире твоё свидетельство о рождении. И тетрадь.
— Тетрадь?
— Она писала. О тебе. О том, как отец тебя забрал.
Людмила откинулась на спинку стула. Стул был вертящийся, медицинский, с круглым сиденьем. Он скрипнул.
— Он не забирал. Он увёз. Мне было два года. Я ничего не помню.
— Ты знала о ней? О матери?
— Знала, что она есть. Отец рассказал, когда мне было шестнадцать. Он тогда уже сильно пил. Говорил путано. Сказал: у тебя мать в Москве, но ей не до тебя. Она другого ребёнка родила.
Галина сжала край стола. Пальцы побелели.
— Это неправда.
— Я знаю. Сейчас знаю. Тогда поверила.
— Ты не пыталась её найти?
— Пыталась. В двадцать два года. Приехала в Москву, нашла адрес по справочнику. Стояла у подъезда. Видела, как она вышла. С девочкой. Лет пятнадцати.
Галина прикрыла глаза.
— Это была я.
— Я поняла. Потом. Тогда я просто увидела: у неё есть дочь, они вместе, они смеются. Я развернулась и уехала.
— Почему?
— Потому что испугалась. Что я лишняя. Что она заменила меня тобой и ей хорошо.
Галина открыла сумку, вытащила тетрадь, положила на стол.
— Прочитай.
Людмила взяла тетрадь. Открыла первую страницу. И тут же закрыла.
— Не здесь. Дома. Можно?
— Можно.
Они вышли из поликлиники вместе. На улице было темно, фонари горели через один. Людмила шла рядом, чуть впереди, привычным шагом человека, который ходит этим маршрутом каждый день.
— Мой сын Артём сейчас дома. Ему двенадцать.
— У меня Тимофей. Девять.
— Двоюродные братья.
Они обе замолчали. Слово повисло в воздухе, новое, непривычное, как одежда с чужого плеча.
Людмила остановилась у перехода. Достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно.
— Галина.
— Да?
— Она правда искала?
— Три года. Милиция, адвокат, письма. Всё без ответа.
— А потом?
— Потом родилась я. И она решила жить дальше. Не забыла. Закрыла.
Людмила кивнула. Светофор переключился, зелёный свет залил асфальт, но они не пошли.
— Я злилась на неё. Всю жизнь. Думала: бросила. Отдала отцу и забыла.
— Она ездила сюда. Я нашла билет.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Я видела её. Два года назад. Она стояла через дорогу от поликлиники. В сером пальто, с пуговицей на одной нитке. Я вышла покурить, посмотрела и узнала. По глазам.
— И не подошла?
— И не подошла.
Они стояли у перехода. Зелёный сменился красным, потом снова зелёным.
— Мы обе не подошли, Людмила.
— Да.
— А она не смогла подойти к тебе.
— Три поколения трусости.
Галина посмотрела на неё. Людмила смотрела прямо перед собой, на светофор, на дорогу, на фонарь.
— Или три поколения страха потерять ещё раз.
Людмила повернулась. В свете фонаря было видно, что у неё покраснел нос. От холода или нет.
— Пойдём ко мне. Чай попьём. Артём макароны варит, он умеет только макароны.
— Пойдём.
Квартира была маленькая, однокомнатная, на первом этаже. В прихожей стояли две пары кроссовок и одни ботинки. На вешалке куртка и школьный рюкзак, синий, с нашивкой «Динамо».
Артём вышел из кухни. Высокий для двенадцати, худой, с тёмными бровями, точь-в-точь как у матери.
— Мам, кто это?
— Это Галина. Моя сестра.
Артём моргнул. Посмотрел на Галину, потом на мать. Снова на Галину.
— У тебя есть сестра?
— Как выяснилось.
Он пожал плечами. Повернулся обратно к кухне.
— Макароны на двоих сварил. Но могу ещё поставить.
— Поставь.
Галина сняла ботинки. В прихожей пахло макаронами и чем-то ещё. Она не сразу поняла. Потом поняла.
Лавандой. Лёгкий, едва уловимый запах, из шкафа, где висели Людмилины вещи.
Они сидели на кухне до полуночи. Артём ушёл спать, из комнаты доносилось тихое бормотание: он смотрел что-то в наушниках, но звук всё равно просачивался.
Людмила читала тетрадь. Медленно, водя пальцем по строчкам, как читают дети. Иногда останавливалась. Закрывала. Открывала снова.
Галина пила чай. Кружка была белая, с трещиной по ободку. Чай остыл, но она не замечала.
— Она пишет, что я была красная и с чёрными волосиками.
— Да.
— Я и сейчас краснею быстро. Вот, смотри.
Она подняла голову. Лицо было мокрым.
— Видишь?
Галина видела. Красные пятна на шее, у ключиц, там, где расстёгнут ворот халата. И глаза, карие, блестящие, материны.
— Люда.
— Что?
— Мать тебя любила. Всю жизнь. Каждый день. Просто не умела сказать. И не умела прийти.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что я такая же. Стояла через дорогу и не подошла. Знала адрес и не поехала. Видела в справочнике и закрыла страницу.
Она опустила тетрадь на стол.
— Мы все одинаковые в этой семье. Стоим через дорогу и боимся перейти.
Галина уехала последней электричкой. В вагоне было почти пусто: пожилой мужчина с газетой и девушка в наушниках. Она смотрела в тёмное окно и видела своё отражение. Лицо уставшее, но другое. Что-то сдвинулось внутри. Не разрешилось. Сдвинулось.
Она достала телефон и набрала Зинаиду.
— Зин.
— Нашла?
— Нашла.
— Живая?
— Живая. Медсестра. Сын двенадцати лет. Варит макароны.
— И?
— Она знала о матери. Мать знала о ней. Обе знали друг о друге. Обе молчали.
Зинаида выдохнула. Долго, с присвистом. Как будто задерживала воздух всё время, пока ждала звонка.
— А наследство?
— Зин.
— Что?
— Квартира оформлена на мать. Наследницы мы обе. Я и Людмила. По закону, пополам.
— Ты ей скажешь?
— Я ей уже сказала. Она сказала: мне не нужна квартира. Мне нужна сестра.
Пауза. Потом Зинаида засмеялась. Тихо, глухо, как смеются, когда горло перехватывает.
— Вот ведь. Я говорила: не торопись к нотариусу.
— Ты была права, Зин.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что к нотариусу всегда успеешь. А людей можно потерять, пока оформляешь бумажки.
Через месяц они оформили наследство. Обе. Людмила приехала в Москву, впервые за двадцать лет. Стояла в подъезде на Ленинском и смотрела на почтовый ящик с фамилией «Крылова».
— Она до последнего не сменила фамилию.
— Нет.
Они поднялись на третий этаж. Четырнадцать ступенек. Людмила считала вслух. Галина вздрогнула: она сама всегда считала.
В квартире пахло лавандой. Галина открыла окно. Людмила стояла в комнате и смотрела на шкаф с деревянными плечиками, обмотанными лоскутами.
— У меня дома такие же.
— Плечики?
— С тканью. Я не знала, откуда это. Просто всегда так делала.
Галина опустилась на диван. Людмила села рядом. Между ними лежала тетрадь.
— Квартиру продадим?
— Не знаю. Не сегодня.
— Ладно.
Они сидели в материной квартире, две сестры, которые сорок лет не знали друг о друге. За окном голуби ходили по карнизу, серые, толстые, привычные. На подоконнике стоял стакан с засохшей водой. Мать не успела его вымыть.
Галина встала, подошла к раковине и включила воду. Вымыла стакан. Поставила в шкаф.
Людмила смотрела на неё. Потом сказала:
— Мать бы так и сделала.
Галина ничего не ответила. Просто стояла у раковины, с мокрыми руками, и слушала, как за стеной у соседей работает телевизор.
Прогноз обещал дождь.
