Галина Петровна стояла на пороге с двумя чемоданами и коробкой из-под бананов. Она была уверена, что сын её примет. Она не знала, что квартира записана на невестку.
Звонок в дверь раздался в половине девятого утра, когда Рита ещё не успела допить кофе. Кружка стояла на подоконнике, и пар от неё поднимался тонкой ниткой к стеклу.
Она не ждала никого. Вторник, обычное утро, за окном мокрый апрель. Артём уехал на работу в семь, дочка в садике с восьми.
Рита открыла дверь и увидела свекровь.
Галина Петровна стояла на площадке с двумя чемоданами. Один большой, коричневый, с отломанным колёсиком. Второй поменьше, из тех, что берут в ручную кладь. Рядом, прислонённая к стене, стояла коробка из-под бананов, перемотанная скотчем крест-накрест.
— Ритуля, принимай.
Она сказала это так, будто звонила заранее. Будто они договаривались. Будто всё это было нормально.
— Галина Петровна, здравствуйте. А Артём знает?
— Артёмка в курсе. Я ему вчера звонила.
Рита отступила. Пропустила свекровь в коридор, помогла затащить чемодан. Коробку та несла сама, прижимая к животу обеими руками, как что-то хрупкое.
В прихожей стало тесно. Запах чужих духов, сладковатых, с нотой ландыша, смешался с запахом кофе из кухни. Рита стояла в носках на холодном полу и пыталась понять, что происходит.
— Я борщ привезла. В банке. Поставь в холодильник, а то прокиснет.
Галина Петровна уже расстёгивала пальто. Бежевое, с крупными пуговицами, купленное, наверное, лет пятнадцать назад. Под ним оказалась вязаная кофта цвета топлёного молока и юбка до колен.
— Галина Петровна, вы надолго?
— Насовсем.
Слово упало на пол, как ключи. Звонко и окончательно.
Рита позвонила Артёму из ванной. Закрыла дверь, включила воду и набрала номер.
— Ты знал?
— Что именно?
— Что твоя мать приехала. С чемоданами. Насовсем.
Он помолчал. Она слышала, как на том конце шумит офис: чей-то смех, звук принтера, далёкий голос.
— Она звонила вчера. Сказала, что поссорилась с тётей Валей. Я думал, она просто поговорить приехала.
— Артём. У неё коробка из-под бананов. Там посуда. Я слышала, как тарелки звенели.
Опять пауза. Рита прижала телефон к уху и посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной. Тёмные круги, волосы собраны кое-как, на переносице складка, которая появлялась только когда она злилась. Или боялась.
— Я поговорю с ней вечером.
— Вечером она уже разложит вещи в шкафу. Артём, у нас двухкомнатная квартира. Одна комната наша, вторая Полинина.
— Мам не может жить на улице.
— А я не могу жить с твоей мамой.
Он вздохнул. Длинно, через нос, как делал всегда, когда не хотел спорить, но и соглашаться не собирался.
— Рит, ну давай не сейчас. Я на совещании через пять минут.
— Когда тогда? Когда она переставит мебель?
Он положил трубку. Не грубо. Просто тихо, как будто нажал случайно.
Рита выключила воду. Постояла ещё минуту, глядя на капли, которые медленно скатывались по кафелю. Потом вышла.
Галина Петровна уже сидела на кухне. Перед ней стояла Ритина кружка с недопитым кофе.
— Остыл совсем. Давай свежий сварю.
И не дожидаясь ответа, встала и потянулась к шкафчику над плитой. Открыла его уверенно, как будто жила здесь годами.
История с тётей Валей была мутная. Рита знала её кусками, из телефонных разговоров, которые Артём вёл при ней, но вполголоса.
Галина Петровна жила у сестры последние четыре года, после того как продала свою однушку в Рязани. Продала за миллион восемьсот, что по тем ценам было нормально. Деньги куда-то разошлись. На лечение, говорила она. На зубы, на обследования. Артём однажды обмолвился, что мать отдала часть денег какому-то знакомому «на бизнес». Рита не стала уточнять. Понимала, что уточнять не нужно, потому что денег уже нет.
Тётя Валя жила в подмосковном Подольске, в трёхкомнатной квартире с мужем и взрослым сыном. Галина Петровна занимала маленькую комнату, бывшую кладовку, в которую помещались кровать и тумбочка. Четыре года она платила за себя продуктами: готовила, убирала, сидела с внучатым племянником по вечерам.
А потом что-то лопнуло. Рита не знала что. Может, тётя Валя устала. Может, её муж сказал «хватит». Может, Галина Петровна перешла какую-то невидимую границу. Границу, которую в чужом доме нельзя переходить, но которую видишь только когда уже поздно.
Факт был прост: свекровь стояла в их коридоре, и ей было некуда идти.
Полину забрали из садика в четыре. Рита пришла с ней, держа дочку за руку, и с порога услышала звук пылесоса.
Галина Петровна пылесосила детскую.
Полинина комната. Розовые шторы, ковёр с единорогами, полка с книжками, кроватка у стены. Свекровь двигала пылесос методично, углы, середина, под столом, и не сразу заметила, что они вошли.
— О, Полиночка! Бабушка приехала!
Полина спряталась за Ритину ногу. Она видела бабушку три раза в жизни: на свадьбе родителей, которую не помнила, на Новый год два года назад и прошлым летом, когда они заезжали в Подольск на полтора часа. Для четырёхлетней девочки Галина Петровна была почти незнакомкой.
— Она стесняется, Галина Петровна. Ей нужно время.
— Ничего, привыкнет. Я тут у неё прибралась немножко. Пыли-то сколько было.
Рита посмотрела на комнату. Игрушки стояли ровно, не так, как Полина их оставляла. Книжки были переставлены по размеру. Плед на кроватке лежал по-другому, заправленный углами внутрь.
В горле что-то сжалось. Рита сглотнула и ничего не сказала.
— Мам, пойдём кашу поедим, — она наклонилась к Полине.
Они ушли на кухню. На столе уже стояла тарелка с блинами, которых Рита не пекла.
Артём пришёл в восемь. Разулся в прихожей, увидел чемоданы, и Рита заметила, как его плечи чуть поднялись. На секунду. Потом опустились.
— Привет, мам.
— Артёмушка. Устал? Я щи сварила.
Он посмотрел на Риту. Она стояла у дверного косяка, прислонившись спиной, и держала в руках полотенце, которое машинально складывала пополам, потом разворачивала и снова складывала.
— Мы поговорим? — спросила она тихо.
— Дай поесть сначала.
Он прошёл на кухню. Сел за стол. Галина Петровна поставила перед ним тарелку, и пар от щей поднялся вверх, к лампе. Обычная сцена. Мать кормит сына. Если бы Рита смотрела на это со стороны, она бы не заметила ничего странного.
Но она не со стороны.
— Вкусно? — спросила свекровь.
— Угу.
— Там ещё котлеты. И компот.
Рита поставила чайник. Открыла шкафчик за кружкой и обнаружила, что кружки переставлены. Её, Ритина, синяя с трещиной на ручке, стояла не на первой полке, а на второй. На первой стояли Артёмовы, те, которые ему дарили коллеги. И ещё одна, незнакомая. Белая, с красными маками.
Галина Петровна привезла свою кружку.
Рита закрыла шкафчик. Аккуратно, чтобы не хлопнуть.
Разговор состоялся в спальне, за закрытой дверью, после того как Полина заснула, а Галина Петровна легла на раскладушке в детской.
Раскладушку она привезла с собой. В коробке из-под бананов были не тарелки. Раскладушка, постельное бельё, три полотенца, подушка в наволочке с вышитыми ромашками.
— Она подготовилась, — сказала Рита. — Артём, она не на пару дней приехала. Она перевезла жизнь.
Он сидел на краю кровати, уже в домашних штанах, без футболки. Крутил телефон в руках. Рита видела, как двигаются мышцы на его скулах, и знала: он сжимает зубы.
— Что ты предлагаешь?
— Снять ей комнату.
— На какие деньги?
— На те, которые мы откладываем.
— На Полинину школу.
— А что делать?
— Не знаю.
Тишина. За стеной что-то скрипнуло, то ли раскладушка, то ли половица. Рита представила, как свекровь лежит в темноте в Полининой комнате, среди единорогов и розовых штор, и слушает их через стену.
— Артём. Это моя квартира.
Она сказала это и сразу пожалела. Не потому что было неправдой. Потому что правда иногда звучит как удар.
Он поднял глаза.
— Что?
— Квартира оформлена на меня. Мои родители помогли с первоначальным взносом, ипотеку мы платим вместе, но в договоре я. Ты это знаешь.
— И что ты этим хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что решение принимаю я.
Он встал. Прошёлся от кровати к окну и обратно. Три шага туда, три обратно. Комната была маленькая.
— Рит, это моя мать.
— Я знаю.
— Ей некуда идти.
— Я знаю.
— Она не виновата.
— В чём именно?
Он остановился. Посмотрел на неё долго, как будто видел впервые.
— Ты что, хочешь её выгнать?
— Я хочу, чтобы мы нашли выход. Вместе. А не так, что она приезжает и ставит передо мной факт.
Он опять сел. Потёр лицо ладонями, снизу вверх, и его голос вышел глухим, сквозь пальцы.
— Дай мне неделю. Я поговорю с ней и поищу варианты.
— Неделю.
— Неделю.
Рита легла. Повернулась к стене. Одеяло пахло их стиральным порошком, привычным, апельсиновым. Но квартира уже пахла иначе. Ландышевые духи просочились повсюду, как вода в щели.
Неделя прошла. Ничего не изменилось.
Галина Петровна готовила завтраки. Протирала пыль с полок, которые Рита протирала вчера. Переставляла вещи: стаканы по размеру, тарелки стопками, специи в алфавитном порядке. Каждое утро Рита находила на кухне маленькое изменение. То губка лежит не у раковины, а в специальной мыльнице, которую свекровь где-то нашла. То пакеты с крупой перевязаны резинками. То на холодильнике появляется магнитик с надписью «Счастье живёт здесь».
Рита молчала. Артём молчал. Полина привыкала.
— Бабуля, а почему ты тут живёшь? — спросила дочка на третий день.
— Потому что бабушке больше негде жить, солнышко.
Рита услышала это из коридора. Замерла с курткой в руках. Хотела войти и сказать что-нибудь, но не нашла слов. Потому что это была правда.
А правда не всегда помогает.
На девятый день Рита пришла с работы раньше обычного. Она работала бухгалтером в строительной компании, график позволял иногда уходить в три. В тот вторник она закончила отчёт быстрее и решила забрать Полину сама, без свекрови.
Но Полины в садике не было.
— Её забрала бабушка, — сказала воспитательница. — Полчаса назад.
Рита набрала свекровь. Гудки шли долго.
— Алло?
— Галина Петровна, вы забрали Полину?
— Да, мы гуляем. В парке, тут рядом. Я ей мороженое купила.
— Вы не предупредили.
— А зачем? Я же бабушка.
Рита стояла у калитки садика, и ветер дул ей в лицо, холодный, апрельский, с запахом мокрой земли. Пальцы, которые держали телефон, побелели.
— Галина Петровна. Полину из садика забираю я или Артём. Мы оставляли ваш паспорт на случай экстренной ситуации. Это не значит, что вы можете забирать её когда хотите.
— Ритуля, ну что ты как неродная. Я бабушка. Я имею право.
Рита закрыла глаза. Досчитала до пяти.
— Приведите её домой. Пожалуйста.
Она нажала отбой и ещё минуту стояла у калитки. Ноги не хотели идти. Не от усталости. От чего-то другого, что сидело внутри и росло каждый день.
Вечером Рита достала из ящика стола папку. Синюю, на кнопке. Внутри лежали документы: договор купли-продажи, свидетельство о собственности, ипотечный договор. Всё на её имя.
Она положила папку на кухонный стол. Не открыла. Просто положила.
Артём пришёл в девять. Увидел папку и сел напротив.
— Это что?
— Документы на квартиру.
— Зачем?
— Потому что прошло девять дней. Ты обещал неделю.
Он потянулся к папке, но Рита положила на неё ладонь.
— Я не угрожаю. Я хочу, чтобы ты увидел. Это мой дом. Наш с тобой дом, и Полинин. Я плачу за него каждый месяц. Я выбирала эти стены, этот район, этот вид из окна. И я не подписывалась на то, чтобы в моём доме кто-то переставлял мои вещи, забирал моего ребёнка без спроса и клал магнитики на мой холодильник.
— Магнитики, серьёзно?
— Не в магнитиках суть. Суть в том, что меня не спросили. Ни она, ни ты.
Артём откинулся на спинку стула. Потолок в кухне был низкий, лампа светила желтовато, и тени под его глазами казались глубже.
— Я звонил тёте Вале.
— И?
— Она сказала, что мать сама ушла. Не выгнали. Она поругалась с дядей Сашей из-за телевизора. Из-за пульта, если точнее.
— Из-за пульта?
— Мама хотела смотреть сериал, дядя Саша переключил на футбол. Она сказала, что в чужом доме ей даже телевизор не дают. Собрала вещи и уехала.
Рита убрала руку с папки. Потёрла виски.
— То есть её не выгоняли.
— Нет.
— То есть она может вернуться.
— Теоретически. Но она не хочет. Говорит, что достаточно унижалась.
Тишина. Где-то за стеной Галина Петровна смотрела телевизор в детской. Рита слышала приглушённые голоса какого-то ток-шоу.
— Артём. Нам нужно решение. Настоящее.
Решение пришло не сразу. Оно вызревало, как нарыв, болезненно и неизбежно.
На следующее утро Рита проснулась в шесть. Свекровь уже не спала. На кухне горел свет, пахло оладьями. Стопка стояла на тарелке, ровная, аккуратная, политая мёдом.
— Доброе утро, Ритуля. Садись, пока горячие.
Рита села. Взяла оладью, откусила. Мёд был липовый, густой, с горчинкой. Вкусно. По-настоящему вкусно, так, как у самой Риты не получалось.
И от этого стало ещё хуже.
Потому что Галина Петровна не была плохим человеком. Она не была злой свекровью из анекдотов. Она умела готовить, любила внучку, держала дом в чистоте. Она просто не понимала границ. Или понимала, но считала, что у матери границ быть не должно.
— Галина Петровна, можно вас спросить?
— Конечно.
— Вы когда-нибудь жили одна?
Свекровь перестала жевать. Положила вилку.
— Одна?
— Сами по себе. В своей квартире. Без кого-то.
— Нет. Из родительского дома сразу замуж. Потом с Артёмкиным отцом. Потом он ушёл, но Артёмка был маленький, какое одна. А потом к Вале переехала.
Она говорила это спокойно, без жалости к себе. Констатировала. Как погоду за окном.
— А хотели бы?
Галина Петровна посмотрела на неё долго. Глаза у неё были серые, как у Артёма, но мельче, и морщинки вокруг них складывались в лучики, когда она щурилась.
— Я не знаю, Ритуля. Я не пробовала.
Рита допила чай. Встала. Убрала за собой чашку и тарелку, вымыла, поставила на сушилку.
— Спасибо за оладьи.
Свекровь кивнула. Но что-то в её взгляде изменилось. Рита не могла объяснить что. Может, тень. Может, вопрос, который свекровь задала себе впервые.
Вечером Рита открыла ноутбук и начала искать. Комнаты в аренду в их районе. Не самые дешёвые, не самые дорогие. С хозяйкой или без. С мебелью.
Вариантов было немного, но они были. Одна комната в десяти минутах пешком, у пожилой женщины, которая сдавала вторую спальню после смерти мужа. Десять тысяч в месяц плюс коммуналка.
Рита записала номер. Не позвонила. Пока просто записала.
Артём подошёл сзади, увидел экран.
— Что ищешь?
— Варианты.
— Для кого?
— Для твоей мамы.
Он не ответил. Постоял за её спиной, потом ушёл в ванную. Рита слышала, как он открыл воду и долго плескался. Это была его версия побега: когда не знаешь, что сказать, уходишь мыть руки.
Но когда вышел, сел рядом.
— Покажи.
Она показала. Он смотрел молча, листая объявления. Один раз хмыкнул. Один раз покачал головой.
— Вот эта, у Клавдии Ивановны. Близко от нас.
— Я тоже её заметила.
— Десять тысяч. Мы потянем?
— Если не откладывать на школу пару месяцев. Потом пересмотрим.
— Мама не согласится.
— Артём. Мама не решает.
Он снова потёр лицо. Привычка, от которой на лбу уже появились красные пятна.
— Я сам ей скажу.
— Хорошо.
— Но ты будешь рядом.
— Буду.
Разговор с Галиной Петровной состоялся в субботу. Полину увели на площадку соседки, и в квартире стало непривычно тихо. Только холодильник гудел и за окном каркала ворона.
Свекровь сидела за кухонным столом в своей кофте цвета топлёного молока. Перед ней стоял чай в кружке с маками. Артём сел напротив. Рита встала у стены, прислонившись спиной к дверному косяку.
— Мам, нам нужно поговорить.
— Говори.
— Ты не можешь здесь жить.
Он сказал это ровно. Без жёсткости, без извинений. Просто факт. Рита видела, как побелели его костяшки, сжимавшие край стола.
Галина Петровна не вздрогнула. Не ахнула. Она медленно подняла кружку, сделала глоток и поставила обратно.
— Почему?
Артём посмотрел на Риту. Она чуть кивнула.
— Потому что квартира маленькая. Потому что Полине нужна своя комната. И потому что мы с Ритой не были готовы к тому, что ты приедешь жить. Ты не спросила.
— Я звонила тебе.
— Ты сказала, что поругалась с Валей. Ты не сказала, что собираешь вещи.
Галина Петровна перевела взгляд на Риту.
— Это она тебя надоумила?
— Мам.
— Нет, я спрашиваю. Это Рита решила?
Рита шагнула от стены. Подошла к столу и села на свободный стул.
— Галина Петровна. Квартира записана на моё имя. Мои родители дали деньги на первый взнос. Мы с Артёмом платим ипотеку вместе, но по закону и по договору это моя собственность. Я не говорю это, чтобы обидеть. Я говорю это, чтобы вы поняли: это не каприз и не прихоть. Это мой дом.
Свекровь моргнула. Два раза, быстро, как от яркого света.
— У тебя нет сердца.
— У меня есть границы.
Галина Петровна встала. Стул отъехал назад, скрипнув по линолеуму.
— Я тебе сына родила и вырастила. Я ночей не спала, когда он болел. Я одна его поднимала после того, как отец ушёл. А ты мне про договор?
— Мам, сядь.
— Не сяду. Вы меня выгоняете. Так и скажите.
— Мы не выгоняем, — Артём поднял руки ладонями вверх, жест мира, жест капитуляции. — Мы нашли комнату. Рядом, десять минут пешком. Будешь приходить каждый день, если хочешь. Но жить нужно отдельно.
— На какие деньги?
— Мы оплатим.
— Я буду жить у чужой бабки в чужом доме?
— У Клавдии Ивановны. Она одинокая, ей шестьдесят восемь. Ей самой нужна компания.
Галина Петровна стояла у стола и смотрела на них обоих. Губы её были сжаты, и Рита увидела, как подбородок мелко дрожит. Не от холода.
— Я думала, хотя бы сын меня не предаст.
Она повернулась и вышла из кухни. Через секунду хлопнула дверь детской.
Артём уронил голову на стол. Лоб стукнулся о столешницу, и он остался так, лицом вниз.
Рита положила руку ему на затылок. Волосы были тёплые, чуть влажные. Он не пошевелился.
— Ты сделал правильно.
— Не чувствую.
— Я знаю.
Она убрала руку. Встала. Налила ему воды и поставила стакан рядом.
Два дня Галина Петровна не выходила из детской. Полина спала с родителями. Свекровь не ела щи и не пекла оладьи. Из-за двери доносился только звук телевизора и иногда тихий кашель.
На третий день Рита постучала.
— Галина Петровна. Я принесла чай.
— Не нужно.
— Он с мёдом. С тем, липовым, что вы привезли.
Пауза. Потом щелчок замка.
Дверь открылась. Свекровь стояла в халате, с припухшими глазами. Кровать Полины была аккуратно застелена, единороги на ковре смотрели в потолок.
— Спасибо.
Рита протянула кружку. Ту самую, с маками. Свекровь приняла её обеими руками.
— Я вчера позвонила Клавдии Ивановне, — сказала Рита. — Она приятная. Любит цветы. У неё на балконе герань, она мне фотографии прислала.
— Герань.
— И ещё у неё кот. Рыжий, толстый. Кажется, его зовут Кузьма.
Галина Петровна сделала глоток. На лице ничего не изменилось, но пальцы вокруг кружки чуть расслабились.
— У Вали тоже кот был. Только серый.
— Вы любите котов?
— Не знаю. Привыкла к Валиному.
Рита помолчала. Потом сказала:
— Мы можем съездить посмотреть. Завтра, если хотите.
Свекровь допила чай. Поставила кружку на Полинин столик, рядом с коробкой карандашей.
— Завтра.
Это было не согласие. И не отказ. Это было что-то посередине, в чём жила усталость от собственного упрямства.
К Клавдии Ивановне поехали втроём: Рита, Артём и Галина Петровна. Полину оставили с Ритиной мамой.
Клавдия Ивановна оказалась невысокой, сухонькой, с короткой стрижкой и очками на цепочке. На ней был передник в клетку. Квартира пахла пирогами и землёй, от тех самых балконных цветов.
Комната была маленькая, но светлая. Окно на юг, батарея под подоконником, на полу линолеум «под дерево». Кровать, шкаф, стул, тумбочка. Больше ничего.
— Я тут жила с Григорием, — сказала Клавдия Ивановна. — Сорок лет. Потом одна. Тихо, знаете. Слишком тихо.
Галина Петровна стояла в дверях и смотрела на окно. Свет падал ей на лицо, и морщины казались мягче.
— А телевизор можно?
— Можно. У меня тоже есть. Вечерами смотрим вместе, если хотите. Или каждая у себя. Как удобнее.
Рыжий Кузьма пришёл из коридора, потёрся о ногу Галины Петровны и ушёл.
— Наглый, — сказала свекровь.
— Как все мужчины, — ответила Клавдия Ивановна.
И обе одновременно усмехнулись. Одинаково, уголком рта, как будто знали один и тот же анекдот.
Рита стояла в коридоре и слушала. Артём рядом, спиной к стене. Он нашёл её руку и сжал. Коротко, без слов.
Переезд занял два часа. Чемодан с отломанным колёсиком, чемодан поменьше, коробка с раскладушкой, которая не понадобилась: у Клавдии Ивановны в комнате стояла нормальная кровать с ортопедическим матрасом.
Галина Петровна распаковывала вещи молча. Артём носил сумки. Рита стояла у двери и думала о том, что не чувствует облегчения. Или чувствует, но оно смешано с чем-то другим. С виной, может. Или с пониманием, что победы не бывают чистыми.
— Полиночку привозите по выходным, — сказала свекровь, не поворачиваясь. Она раскладывала полотенца в шкафу.
— Конечно.
— И борщ я буду варить. Буду приносить в банке, как раньше.
— Хорошо.
Галина Петровна обернулась.
— Ритуля.
— Да?
— Ты жёсткая.
Рита не ответила. Ждала.
— Но правильная. Наверное.
Свекровь отвернулась обратно к шкафу. Рита вышла в коридор, где Артём курил в открытое окно. Дым уходил наружу, в апрельский воздух, пахнущий тополиными почками.
— Она сказала «наверное».
— Я слышал.
— Это больше, чем я ожидала.
Он затушил сигарету о подоконник и выбросил бычок в пакет, который держал в другой руке.
— Рит.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не дала мне промолчать.
Она прислонилась к его плечу. На секунду. Потом выпрямилась и пошла вниз, к машине.
В ту ночь Рита зашла в Полинину комнату. Дочка уже спала в своей кроватке, под одеялом с единорогами, которое свекровь аккуратно заправляла две недели.
На тумбочке стоял стакан воды и лежала книжка, раскрытая на странице, где принцесса убегает из замка. Рита поправила одеяло, убрала книжку и выключила ночник.
Комната пахла детским шампунем и чуть-чуть ландышем. Духи выветрятся через пару дней. Или через неделю. Рита не торопилась.
На полке, среди Полининых книжек, стояла маленькая матрёшка. Галина Петровна оставила. Наверное, забыла. Или не забыла.
Рита не стала её убирать.
Она вышла из комнаты, тихо прикрыла дверь и пошла на кухню. Открыла шкафчик. Кружки стояли по-старому: её синяя с трещиной на первой полке, Артёмовы на второй.
Место кружки с маками было пустым.
Рита закрыла шкафчик. Налила воды в стакан, сделала глоток и поставила на подоконник, рядом с тем местом, где две недели назад стоял её утренний кофе.
За окном апрель заканчивался. Деревья во дворе уже выбросили первые листья, клейкие и блестящие. Фонарь качался на ветру, и тень от него двигалась по потолку кухни, как маятник.
Рита стояла у окна и не думала ни о чём. Впервые за две недели.
А на холодильнике всё ещё висел магнитик. «Счастье живёт здесь». Рита посмотрела на него, потянулась рукой, но остановилась.
Пусть висит.
