— Раз у вас тут теперь такие глянцевые хоромы, значит, триста тысяч для вас вообще не деньги. Завтра переведёте Оле на карту, продавцу ждать некогда, — безапелляционно заявила Людмила Степановна, деловито ковыряя ногтем стык моих новеньких обоев в коридоре.
Я облокотилась на свежевыкрашенную стену и молча уставилась на свекровь.
Родственницы зашли к нам в гости — отметить окончание ремонта, но буквально с порога превратили обычный семейный визит в финансовую инспекцию с последующей экспроприацией.
Я работала продавцом в обычном продуктовом магазине у дома и никаких тайных капиталов не имела. В картине мира свекрови мой работодатель, видимо, по ночам тайно печатал купюры в подсобке.
На деле же шесть лет мы с мужем Володей жили в режиме строжайшей экономии. Шесть лет я откладывала с каждой зарплаты и скромных премий, отслеживала акции на стройматериалы и покупала краску по скидкам. А Володя, возвращаясь со смены в автомастерской, сам клал ламинат, равнял стены и собирал кухню.
И вот теперь, когда многолетний проект под названием «бюджетный ремонт своими руками» наконец сложился в аккуратную картинку, родня мужа явилась выставлять счет за наш уют.
Людмила Степановна передвигалась по моей кухне с повадками прожорливой чайки: то там клюнет дверцу шкафчика, то здесь потянет за ручку, всем своим видом выражая шумное, жадное любопытство.
А за её спиной переминалась с ноги на ногу сорокатрехлетняя золовка Ольга — женщина импульсивная, чьи финансовые решения всегда напоминали броуновское движение.
— Вы меня, кажется, с микрофинансовой организацией перепутали, — спокойно ответила я, скрестив руки на груди. — У меня нет тридцати тысяч, не говоря уже о трехстах.
Ольга возмущенно фыркнула, захлопав ресницами с такой скоростью, словно пыталась взлететь.
— Тань, ну зачем ты прибедняешься? Мы же видим! — она широким жестом обвела простенький, но свежий кухонный гарнитур, купленный по частям на распродаже. — У вас вон всё с иголочки. Мама права: раз на такую роскошь средства нашлись, значит, и заначка имеется. А мне машина нужна, статусная!
В народе говорят, что безвыходных ситуаций не бывает. Бывают ситуации, когда выход платный, а расплачиваться за чужую глупость почему-то назначают меня.
— И какая же у нас арифметика покупки вашей статусной машины? — поинтересовалась я, чувствуя, как внутри разворачивается холодная, расчетливая пружина.
Я не собиралась скандалить. Я хотела услышать весь масштаб катастрофы.
— Да всё уже решено! — радостно защебетала золовка, глядя на меня с гордостью сытого голубя, который раскидал фигуры по шахматной доске и теперь искренне уверен, что выиграл партию.
— Мою старую развалюху вчера перекупщики забрали за сто восемьдесят тысяч. Дешево, зато быстро! А новая, подержанная иномарка, стоит четыреста восемьдесят. Мы эти сто восемьдесят уже передали продавцу как аванс, а мама свои пятьдесят внесла как задаток. Осталось двести пятьдесят добить до завтрашнего вечера. А ещё маме её деньги надо сразу вернуть — вот и получается триста!
— Задаток? Аванс? — я изогнула бровь. — А в банк пойти гордость не позволяет?
— Я уже в два банка заявку подала, — раздражённо призналась Ольга, нервно дернув плечом. — Оба отказали. Видите ли, долговая нагрузка у меня высокая.
Людмила Степановна перестала ковырять столешницу и гордо выпятила грудь.
— Я свои сбережения на черный день сняла! Пятьдесят тысяч отдала, чтобы девочка машину не упустила. Мы у продавца бумагу подписали: если завтра всю сумму не принесем, он сто восемьдесят тысяч аванса вернет, а мой задаток оставит себе! Он так и сказал: такие правила! А вы нам завтра триста переведете. Мы же семья, должны помогать!
Я смотрела на этих двух женщин и поражалась. Человеческая наглость поистине не имеет пределов, но в моей кухне она сейчас пыталась пробить головой бетонное перекрытие. Людмила Степановна уже мысленно запустила щупальца осьминога в мой кошелек, распорядившись деньгами, которых даже не видела.
— Допустим, — мой голос стал тихим и обманчиво мягким. — А возвращать эти триста тысяч, которые вы уже мысленно у меня изъяли, как планируете?
Ольга снисходительно отмахнулась, словно я спросила о сущей мелочи.
— Ой, Тань, ну сочтемся. Я сейчас за новый айфон кредит выплачу, потом за путевку в Сочи закрою, и буду тебе по две-три тысячи в месяц накидывать. Вам же не к спеху, раз вы так шикуете!
Она произнесла это легко и непринужденно. По три тысячи в месяц. Без процентов это заняло бы примерно десять лет. То есть, я должна была взять на свое обеспечение взрослую дееспособную женщину просто потому, что у меня новые плинтусы и свежая краска на стенах.
Но в случае Ольги эти обещания пахли не искренностью, а свежим кредитным договором с неизбежной просрочкой.
— Нет, — сказала я, глядя прямо в суетливый взгляд золовки.
— Что «нет»? — не поняла Людмила Степановна.
— Денег нет. И не будет. Ни завтра, ни послезавтра, ни в следующей жизни.
На кухне стало неестественно тихо. Людмила Степановна раздулась от возмущения и тяжело задышала, как краб, которого попытались вытащить из занятой им раковины.
— Да как ты смеешь?! — наконец взвизгнула она, теряя весь свой командирский лоск. — Мы уже задаток внесли! Договор подписали! Ты что, хочешь, чтобы я свои накопления потеряла из-за твоей жадности?!
Входная дверь щелкнула. На пороге появился Володя. Он был в рабочей куртке, от него пахло машинным маслом и морозной улицей.
Муж молча стянул ботинки, повесил куртку и, оценив напряженные позы своей родни, тяжело вздохнул.
— Что за митинг на моих новых полах? — спросил он, подходя ко мне и привычно кладя тяжелую, мозолистую руку мне на плечо.
— Твоя жена отказывается помочь сестре! — тут же заголосила Людмила Степановна, пытаясь перетянуть сына на свою сторону. — Мы статусную машину покупаем, задаток моими деньгами внесли, а она свои капиталы зажала!
Володя медленно перевел взгляд с матери на сестру.
— Ты хоть машину перед задатком на диагностику привозила? — спокойно спросил муж.
— Продавец сказал, что она в отличном состоянии! — взвилась Ольга.
— Конечно сказал. Он же её продаёт, — усмехнулся Володя. — А я всего лишь каждый день ремонтирую такие «отличные состояния». Какие капиталы, мам? Вы на этот ламинат смотрите? Я его своими коленями выстрадал. Вы на фасады эти слюни пускаете? Таня ради них три года в одном пуховике ходила. У нас на счету сейчас ровно семь тысяч рублей до моей зарплаты.
Ольга побледнела так стремительно, что стала похожа на перепуганную медузу — бесформенную и абсолютно бесхребетную.
— Как семь тысяч? — пискнула она, и её голос сорвался на визг. — А как же машина? А мой задаток? Продавец же завтра ждет… Я же старую продала… Мне на чем на работу ездить?!
— На маршрутке, Оля, — отрезал Володя, делая шаг вперед и тесня родственниц к выходу. — На маршрутке. Очень отрезвляет и учит считать свои, а не чужие деньги.
Людмила Степановна драматично схватилась за грудь, но обморок не удался — зрители были не в настроении.
— Наш ремонт не является выпиской с банковского счёта, — ровным голосом произнесла я, выходя вперед и ставя точку в этом балагане. — И больше приходить в мой дом с решениями, сколько я обязана вам отдать, не нужно.
— Вы… вы бессердечные! — прошипела свекровь, судорожно натягивая сапоги. — Мы из-за вас всё потеряли!
— Нет, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Вы потеряли деньги не из-за нас, а потому, что купили машину за счёт людей, которых даже не спросили.
Людмила Степановна попыталась гордо хлопнуть новенькой входной дверью, но доводчик, который Володя заботливо установил неделю назад, плавно и бесшумно погасил этот порыв. Дверь закрылась с мягким щелчком.
На следующий день чуда не произошло: банки снова отказали Ольге. Доплатить двести пятьдесят тысяч она не смогла. Продавец, как и было прописано в соглашении, вернул ей сто восемьдесят тысяч аванса, а вот пятьдесят тысяч задатка оставил себе.
Узнав об этом, Людмила Степановна немедленно потребовала, чтобы дочь возместила ей потерю из вернувшихся денег. Однако Ольга заявила, что ей теперь нужно покупать хоть какие-то колеса, и предложила матери возвращать долг всё теми же двумя-тремя тысячами в месяц.
Они впервые насмерть поссорились не из-за чужих миллионов, а из-за своих реальных копеек. Свекровь на собственном горьком опыте узнала, каково это — быть кредитором своей безответственной дочери.
Несколько недель Ольга, тихо ненавидя весь мир, ездила на работу на автобусе. А потом на вернувшиеся сто восемьдесят тысяч купила старенький, дребезжащий автомобиль, который был значительно хуже того, что она так поспешно отдала перекупщикам. Статусная иномарка навсегда осталась миражом.
С тех пор, стоило Ольге заговорить о статусной машине, Володя присылал ей расписание маршрутки: большая, с водителем и никаких трёхсот тысяч из чужого кармана.
