Отец ввалился ко мне в квартиру без звонка. Как всегда — со своим ключом, который я так и не решилась забрать. Мать когда-то дала ему дубликат «на всякий случай», и вот этот случай наступал теперь примерно раз в месяц.
Я сидела за ноутбуком, заканчивала отчёт. Он прошёл на кухню, налил себе чаю из моего чайника, вернулся, сел в кресло напротив.
— Катька замуж выходит. Ты в курсе.
— В курсе. Мама писала.
— Свадьба в июне. Ей нужна машина. У жениха своей нет, у неё — старая развалюха. А у тебя вон — новьё под окном стоит.
Я закрыла ноутбук. Медленно.
— Пап. Я эту машину брала в кредит. Плачу ещё два года. Она моя рабочая — я на ней езжу к клиентам по области, иногда по триста километров в день. Без неё я останусь без дохода.
— Ну ты же молодая, здоровая. Себе ещё заработаешь. А Катьке — раз в жизни свадьба. Мы с матерью решили: ты отдашь машину ей. Как подарок.
«Мы решили». Не «попросим», не «поможешь ли». Решили.
Мне тридцать один. Кате — двадцать шесть. Всю жизнь одна и та же схема. У Кати в восемнадцать не было денег на курсы — я отдала свою стипендию. В двадцать три ей купили квартиру в областном центре, «потому что она младшая и слабенькая». Мне не купили ничего — «ты сильная, справишься». Я и справлялась. С восемнадцати лет — сама. Съёмная комната, две работы, ночные подработки, потом заочка, потом свой маленький бизнес, потом ипотека на эту однушку в спальном районе, потом кредит на машину.
Каждая копейка — моя. Каждый рубль — пот.
А теперь отец сидит в моём кресле и говорит: «отдашь».
— Пап. Не отдам.
Он поставил чашку на стол. Медленно.
— Что ты сказала?
— Не отдам. Пусть жених берёт кредит, как я взяла. Пусть работает, как я работаю. Свадьбу можно и без новой машины сыграть.
— Ты не поняла. Это не просьба.
— Нет, пап. Это ты не понял. Ответ — нет. И, пожалуйста, отдай мой ключ от квартиры. Я его завтра всё равно поменяю.
Он побагровел. Швырнул ключ на стол так, что тот подпрыгнул. Ушёл, хлопнув дверью.
Я думала — на этом всё. Покричит матери, обидится, месяц не будет звонить. Я даже вздохнула с облегчением.
Через три дня я вышла утром к машине — а на капоте, на крыше, на лобовом стекле — кислотно-зелёная краска. Дешёвая, из строительного, вылитая целой банкой. Стекало по бортам, засохло за ночь.
Я стояла и смотрела. Соседка сверху, Валентина Николаевна, курила на балконе.
— Лизочка, я в три часа ночи мужчину какого-то видела возле твоей машины. В капюшоне. Крутился долго. Хотела полицию вызвать — думала, угоняет. А он что-то полил и ушёл. Я решила — не моё дело.
В капюшоне. В три часа ночи. Возле именно моей машины из тридцати во дворе.
Я знала, кто это.
Полировка обошлась мне в двадцать восемь тысяч. Я не пошла в полицию. Не хотела верить до конца.
Через неделю — все четыре колеса. Проколоты чем-то тонким, аккуратно, в боковину — так, чтобы не заклеить, только менять. Ночью, во дворе, где нет камер.
Замена — сорок две тысячи.
Я поменяла замки в квартире. Купила видеорегистратор с ночной съёмкой во двор — прицепила к балкону соседки за небольшую плату. Написала матери одно сообщение: «Передай отцу — я всё знаю. Ещё один раз — заявление в полицию. С доказательствами».
Мать ответила через час: «Ты сошла с ума. Отец тебя пальцем не трогал. Это ты, наверное, сама, чтобы страховку получить. Позор».
Всё. Стало окончательно понятно, что они — вдвоём.
Две недели было тихо. Я почти поверила, что подействовало.
В пятницу я поехала к клиенту в соседний район — двести десять километров по трассе. Утром села в машину, тормоза чуть мягче обычного, но я списала на прохладу и не проверила.
На семьдесят четвёртом километре, перед длинным спуском к мосту, я нажала педаль — и провалилась в пол.
Дальше — как в замедленной съёмке. Я включила пониженную. Ручник не помогал на такой скорости. Впереди — грузовик, справа — отбойник, слева — встречка. Я вывернула на обочину, прижала машину к отбойнику правой стороной — специально, чтобы гасить скорость трением. Скрежет, искры, летят зеркала.
Метров через восемьдесят я остановилась. Зажатая между отбойником и своим же капотом.
Живая.
Правая рука сломана в двух местах, ребро, сотрясение, лицо в порезах от подушки безопасности. Машина — под списание.
В больнице ко мне пришёл сотрудник ГИБДД. Молодой парень, серьёзный.
— По результатам осмотра — тормозной шланг перерезан. Аккуратно, в незаметном месте. Не трение, не износ. Именно перерезан. У вас есть враги?
Я молчала долго. Потом достала телефон здоровой рукой. Показала ему запись с балконной камеры за две ночи до аварии — как мужчина в капюшоне лежит под моей машиной пятнадцать минут. Лицо в кадр не попало. Но фигура, походка, куртка — узнаваемы. Куртка отца. Я её купила ему на юбилей три года назад. Тёмно-синяя, с жёлтой полосой на рукаве.
— Это мой отец.
Парень записал. Уехал.
Через два дня отца задержали. Мать прибежала в больницу — впервые за десять лет. Кричала в коридоре: «Ты посадила родного отца! Ты не человек! Забери заявление!»
Я не забрала.
Суд был через полгода. Отец получил условный срок — по статье об умышленном повреждении имущества и создании угрозы жизни. Не посадили только потому, что первая судимость и возраст. Мать со мной больше не разговаривает.
Катя приехала в больницу на второй день после аварии. Одна. Сидела у кровати и плакала.
— Свадьбы не будет. Мы с Димой расстались ещё в феврале. Родители не знали. Я боялась сказать. А они всё это затеяли из-за свадьбы, которой не существует. Из-за меня, получается. Прости.
Я посмотрела на сестру. И впервые поняла, что она — не соперница, которую всю жизнь любили больше меня. Она — такая же жертва этой семьи, как я. Просто её сломали по-другому: не выгнали, а посадили в клетку из подарков и статуса «слабенькой».
— Кать. Ты не виновата. Ты просто боялась сказать правду. А они использовали твою ложь, чтобы дожать меня.
Через восемь месяцев я купила себе новую машину. По страховке и с доплатой. Уже без родительских комментариев — потому что комментировать некому.
Катя живёт у меня третий месяц. Ушла из родительской квартиры совсем. Ищет работу в моём городе. По вечерам мы пьём чай на кухне и смеёмся над чем-то глупым — впервые за всю нашу общую жизнь.
Иногда мне звонит незнакомый номер. Молчит в трубку и отключается. Я знаю, что это отец.
Я не отвечаю.
Есть вещи, которые не прощают. Даже родителям. Особенно родителям.
