Таисия поднялась к матери с дорожной сумкой и пакетом яблок. Лифт не работал, до четвёртого этажа оставалось всего два пролёта, но она останавливалась на каждой площадке: ребёнок толкался так, будто тоже понял, что их не ждут.
Нина открыла не сразу. За её плечом виднелся стол на двоих: две тарелки, хлеб, новая клетчатая скатерть, которую мать годами берегла «для нормальных гостей». На кухне сидел Анатолий. Он кивнул Таисии, потом молча взял со стола третью чашку и убрал её в шкаф.
— Ты почему без звонка? — спросила Нина, не отходя от двери.
— Мам, мне бы переночевать. Только до утра. Я найду комнату, работу, что угодно.
Нина посмотрела на её живот, будто прикинула, сколько места займёт чужая беда в её квартире.
— У меня сейчас не те обстоятельства. Анатолий переезжает. Его вещи уже в коридоре.
Таисия увидела у стены две коробки. На двери её бывшей комнаты висела картонная табличка «кабинет».
— Я не прошу растить моего ребёнка.
— А кто просит? — Нина устало поправила пояс халата. — Ты пришла сюда с сумкой. Значит, сама не справилась. У девочки должен быть отец. Вот и иди к нему.
Отец у девочки был. Арсен, с которым Таисия прожила в Самаре чуть больше года. Он умел ждать её у остановки с кофе, водил на набережную, говорил, что его однокомнатная квартира слишком пустая для одного. Когда она сказала о беременности, Арсен не закричал. Он просто сел на край дивана, долго теребил шнурок от толстовки и произнёс:
— Я не потяну. Ни деньгами, ни головой. Давай не будем изображать семью.
Утром он придержал дверь, чтобы ей было удобнее вынести сумку, и спросил, оставит ли она ключи на тумбе. Она оставила ключи и поехала к матери, уверенная, что дома её хотя бы пустят выдохнуть.
— Я двадцать лет только тобой и жила, — сказала Нина. — Работала, тащила, экономила. Мне тоже хочется проснуться утром и не думать, кому варить кашу.
В этих словах была правда, и от этого они резали сильнее. Нина действительно растила её одна, возвращалась затемно, откладывала на сапоги, на ремонт, на каждую мелочь. Но сейчас она выбирала не свободу. Она выбирала мужчину, который уже занял место дочери за столом и в комнате.
Таисия поставила пакет с яблоками на тумбочку. Одно яблоко выкатилось и остановилось у коврика. Нина подняла его, вытерла рукавом и положила обратно.
— Забери, — сказала она. — Пригодятся. И потом не говори, что я тебя обманула.
На остановке Таисия села рядом с сумкой и позвонила Рите. Они учились вместе в школе, потом Рита ушла работать в городской центр помощи пожилым. Виделись редко, но номер Таисия помнила наизусть.
Рита приехала через полчаса. Не стала спрашивать, где отец ребёнка и почему мать закрыла дверь.
— Пойдём ко мне, — сказала она, забирая сумку. — На ночь поместимся. А утром покажу один вариант. Только не пугайся раньше времени.
Вариантом оказалась Валентина Степановна, вдова в двухкомнатной квартире рядом с рынком. Ей трудно было ходить по лестнице, носить пакеты, одной оставаться вечерами. Нужен был не санитар и не сиделка на сутки, а человек рядом: приготовить, сходить в магазин, вызвать врача, записать расходы. За это предлагались маленькая комната и еда.
Дочь Валентины Степановны, Ольга, встретила их в прихожей. Пальто не сняла, говорила быстро, всё время поглядывала на телефон.
— Маме нужна помощь, а не новая семья, — предупредила она. — Деньги на продукты я оставляю. Коммунальные плачу. Квартира не обсуждается, сразу говорю.
— Мне нужна только крыша, — ответила Таисия.
Она согласилась так быстро, что потом сама испугалась. В комнате стояла узкая кровать, на шкафу лежали старые журналы, за стеной тихо звенела ложка о чашку. Таисия уже дошла до прихожей, чтобы сказать Рите, что не справится, когда из кухни донёсся голос:
— Девочка, чай остыл. Ты крепкий пьёшь или светлый?
Таисия вернулась, поставила чайник и впервые за сутки перестала считать, куда бежать дальше.
Сначала у неё всё выходило криво. Она пересолила суп, забыла купить хлеб, перепутала квитанции, однажды оставила окно приоткрытым и полночи вставала проверять, не замёрзла ли Валентина Степановна. Та не ругалась. Только сердилась, если за неё делали то, что она ещё могла сделать сама.
— Не превращай меня в мебель, — говорила она. — Я старая, а не лишняя.
Вечерами они сидели на кухне. Валентина Степановна чистила мандарины маленькой ложкой, Таисия разбирала детские вещи, которые Рита принесла от родственницы. Нина позвонила через две недели.
— У тебя там есть немного? — спросила она вместо приветствия. — За свет не хватает. Анатолий пока без подработки.
Таисия посмотрела на крошечные носки у себя на коленях и перевела почти всё, что отложила на коляску. Через неделю мать снова позвонила, поблагодарила и сказала, что знакомиться с внучкой сразу не сможет:
— Не хочу лишних разговоров с Анатолием.
После этого Таисия перестала ждать её шагов на лестнице.
Полина родилась в начале июня — маленькая, сердитая, с крепкими пальцами. Рита сидела с Валентиной Степановной, пока Таисия была в роддоме, а потом принесла связку шаров. Один шар улетел под потолок и несколько дней бился о люстру, пока Полина спала в корзине рядом с креслом старушки.
Валентина Степановна сперва боялась брать младенца на руки. Потом научилась придерживать ей ладонь одним пальцем и напевала без слов. Полина затихала. У Таисии появлялись десять минут, чтобы вымыть посуду, принять душ или просто постоять у окна и не держаться за телефон.
Нина пришла только в августе. Принесла погремушку из киоска, положила на край стола, бумагу не развернула. Полину на руки не взяла: сказала, что боится. Зато осмотрела кухню, спросила, кто платит за квартиру, часто ли приезжает Ольга и нет ли у Валентины Степановны других родственников.
— Ты смотри, не привязывайся к чужому, — сказала она, когда Рита вышла в аптеку. — Старики обещают, а потом родня приходит и выносит всё вместе с тобой.
Таисия не поняла, зачем мать приехала: увидеть внучку или заранее посчитать чужие стены. Потом Нина добавила, что Анатолию нужны деньги на машину. Таисия молча подогрела чай. Когда мать ушла, выяснилось, что погремушка треснула у основания. Рита заклеила её прозрачной лентой, и Полина всё равно тянулась к ней каждый раз, когда не могла уснуть.
Ольга приезжала всё реже, но каждый визит оставлял после себя сквозняк. Однажды она увидела коляску в коридоре и сказала громко, чтобы мать услышала:
— Неплохо устроилась. И комната, и питание, и ребёнка есть кому развлекать.
Валентина Степановна положила ладонь на стол.
— Это мой дом. И я решаю, кто здесь нужен.
Ольга ушла, хлопнув дверью. Через два дня прислала Таисии длинное сообщение: та давит на жалость, ребёнок мешает матери отдыхать, квартира всё равно останется семье. Таисия перечитала сообщение три раза, не ответила и на следующий день начала собирать вещи.
Валентина Степановна заметила коробки у шкафа.
— Ты куда это?
— Не хочу, чтобы из-за меня вы ссорились с дочерью.
Старушка долго молчала, перебирая край скатерти. Потом попросила Риту вызвать нотариуса.
Таисия испугалась сильнее, чем в день, когда стояла у материнской двери. Она отказывалась, говорила, что ей ничего не надо, что найдёт работу и уйдёт. Валентина Степановна слушала, не перебивая.
— Уходить надо от тех, кто бьёт, — сказала она наконец. — А не от каждого, кто громче говорит. Запомни это ради Полины.
Оформили договор пожизненного содержания с иждивением. Квартира переходила Таисии, но Валентина Степановна оставалась жить в ней, а Таисия официально брала на себя уход, продукты, лекарства и быт. Ольга сидела у окна, смотрела, как нотариус раскладывает бумаги, и молчала до самой последней подписи.
Когда всё закончилось, она подняла сумку и бросила матери:
— Значит, теперь у тебя новая дочь. Посмотрим, сколько продержится.
Таисия не нашла ответа. Зато вечером не стала прятать коробки обратно. Разорвала их на ровные листы и постелила Полине на полу, чтобы та могла рисовать пальцами.
Нине она позвонила сама. Хотелось услышать хоть одно: «Я рада за тебя». Мать выслушала и сказала:
— Ты осторожнее. Ольга тебе это припомнит. И не думай, что квартира решила твою жизнь. Квартира — это счета, уборка и чужие претензии.
Таисия впервые не стала объяснять, как боялась ночевать без денег, как училась мыть пол одной рукой, пока другой держала Полину, как Валентина Степановна учила её не прятать глаза от тех, кто давит голосом. Она просто выключила звук. Через час пришло сообщение: «Если можешь, переведи ещё немного». Таисия не ответила.
Годы пошли ровнее. Таисия устроилась администратором в поликлинику, Полина пошла в сад, Валентина Степановна всё чаще просила поставить кресло к окну. Она умерла ранней осенью, во сне. В тетради с расходами лежала фотография: маленькая Полина держит её за руку, а старушка смотрит не в камеру, а на девочку.
Ольга приехала за вещами. Долго открывала шкафы, складывала чашки и платки, но ничего чужого не тронула: документы были оформлены чисто. Перед уходом она задержалась в коридоре.
— Тебе всегда везло на чужую доброту.
Таисия стояла рядом с Полиной и ничего не ответила. Не каждый упрёк требует места в доме.
Нина появилась через четыре года. Без звонка, с чемоданом и двумя коробками, заклеенными скотчем. На одной крупно было написано: «Анатолий. Посуда». Таисия увидела чужой почерк и вспомнила чашку.
Мать похудела, волосы красила темнее, но голос остался прежним: ровный, умеющий превращать просьбу в обязанность.
— Нам с Анатолием надо перекантоваться, — сказала она. — Мою квартиру жильцы оплатили до весны, срывать договор нельзя. А у него хозяин комнату продаёт. Ты же не выгонишь мать?
Полина сидела на полу в своей комнате и клеила бумажный дом с жёлтой дверью.
— До конца недели, — сказала Таисия. — Потом ищите жильё. Без вещей в детской.
Нина кивнула слишком быстро. Вечером Анатолий привёз ещё две коробки и складной диван. С Таисией он поздоровался коротко.
— В комнате Полины удобнее, — распорядилась Нина. — Она маленькая, поспит на кухне. Анатолию нужна нормальная кровать, у него спина.
Таисия сначала не поверила, что мать говорит всерьёз. Полина стояла в дверях с альбомом. На её бумажном доме отклеилась жёлтая дверь и повисла на одной полоске клея.
— Мама, — тихо сказала Таисия. — Забери коробки из комнаты моей дочери.
— Не начинай. Я не на всю жизнь. Ты тоже в маленькой комнате росла, ничего, выросла.
— Я не отдам её комнату.
Нина усмехнулась.
— Тебе жалко матери нормальной кровати? После всего, что я для тебя сделала?
Таисия подошла к Полине, взяла альбом, аккуратно положила его на стол. Потом вынесла первую коробку в прихожую.
— Ты пришла не за помощью. Ты решила, что моим ребёнком можно подвинуться, как когда-то подвинулась я.
Анатолий медленно опустил рулетку.
— Нина сказала, что ты сама предложила нам пожить. И что девочка всё равно спит с тобой.
— Я предложила четыре дня. Без складов в детской и без переселения ребёнка.
Нина резко повернулась к нему.
— Да какая разница, Анатолий? Она всегда всё усложняет.
Он посмотрел на коробки, на детскую кровать, на Полину в дверях. Потом застегнул куртку.
— Мне не нужна комната, которую надо отнимать у ребёнка. Ты говорила другое.
Он взял коробку с посудой и вышел к лифту. Нина окликнула его, но он не обернулся. В квартире остался только шорох скотча: Полина тихо отдирала его от альбома.
Мать села на табурет. Лицо стало пустым, почти старым. Раньше Таисия бросилась бы наливать чай, искать оправдания, просить прощения за то, что ей больно. Теперь она достала из шкафа старую сумку — ту самую, с которой когда-то пришла к Нине, — и поставила рядом с чемоданом.
— Я вызову тебе машину. Ты поедешь к себе. С жильцами договоришься сама или снимешь комнату. Это не моя обязанность.
Нина долго смотрела на неё.
— Теперь ты понимаешь, каково это — остаться одной.
Таисия открыла дверь.
— У тебя есть своя квартира. Тебе есть куда ехать.
Когда машина уехала, Полина принесла альбом. Таисия приклеила жёлтую дверь на место, и девочка поставила рисунок на полку рядом с фотографией Валентины Степановны.
