Степан собирал вещи молча. Бросал рубахи в старый фибровый чемодан, не глядя на жену. В печи потрескивали дрова, за окном выл февральский ветер — глухая северная ночь дышала в щели морозом.
Анна стояла у порога, прижимая к груди Митю. Мальчику было четыре года. Он не ходил. Не говорил. Только смотрел большими серыми глазами куда-то мимо людей и иногда улыбался чему-то своему. Врачи сказали — родовая травма, надежды мало.
— Значит так, — Степан защёлкнул замки чемодана. Звук получился резкий, как выстрел. — Я больше не могу. Я мужик здоровый. Мне жизнь нужна. Дети нормальные нужны.
Анна молчала. Она знала, к чему он ведёт. С того самого дня, как Митя в четыре месяца не смог держать головку, а Степан впервые посмотрел на сына не с жалостью, а с брезгливостью.
— Выбирай, — сказал он, надевая тулуп. — Я или он. Со мной — в город, к нормальной жизни. Без него. Оставим твоей матери. Или оставайся тут со своим… — он осёкся, но слово повисло в воздухе.
Анна подняла глаза. Серые, как у сына.
— Уходи, — сказала тихо.
— Чего?
— Уходи, Стёпа. Я выбрала.
Степан ждал. Думал — заплачет, бросится в ноги. Она всегда так. Мягкая, податливая. За шесть лет ни разу голоса не повысила.
Но Анна стояла и смотрела на него так, будто он уже ушёл. Будто его здесь никогда и не было.
— Дура, — бросил он с порога. — Пропадёшь. И его не вытащишь. Всю жизнь угробишь.
Хлопнула дверь. Взвизгнула и стихла метель. Митя дёрнулся, захныкал. Анна прижала его крепче и запела что-то — старую коми колыбельную, которую сама слышала от матери. Слов она толком не помнила, но мелодия лилась сама, тёплая, успокаивающая.
В ту ночь она не спала. Топила печь, смотрела на спящего сына и думала. Не о Степане. О Мите. О том, что завтра ей нужны деньги на массажиста из райцентра. Что надо ехать в область к хорошему неврологу. Что корова отелилась и молоко принимают по дешёвке. Дел было столько, что на жалость к себе времени не оставалось.
Прошло пятнадцать лет.
Деревня за это время поредела. Кто в город уехал, кто спился, кто просто умер. Дом Анны стоял на берегу реки, крепкий, с новым шифером и резными наличниками — Митя вырезал.
Митя вырос. Ходить научился — не так чтобы легко, с палочкой, но сам. Говорил немного, короткими фразами, зато руки у него оказались золотые. Всё, что из дерева можно сделать, — делал. Ложки резал, шкатулки, наличники эти самые. В райцентре его работы брали нарасхват, в сувенирные лавки возили аж до столицы республики.
Анна постарела, конечно. Лицо стало как печёное яблоко — морщины въелись глубоко, кожа обветрилась. Но глаза те же — серые, спокойные. И спина прямая.
В тот день она развешивала бельё во дворе, когда увидела машину. Чёрная, блестящая, дорогая. Таких в их краях не водилось. Машина остановилась у ворот, и из неё вышел Степан.
Она узнала его сразу. Располнел. Одет дорого, но сидит мешковато. Лицо обрюзгшее, под глазами мешки. Смотрит на неё — и молчит. Видно, сам не ожидал, что приедет.
— Здравствуй, Аня.
— Здравствуй, Стёпа.
Помолчали.
— Я это… проездом тут. Дай, думаю, заеду.
— Заезжай, раз приехал.
Она провела его в дом. Степан огляделся. Чисто. Добротно. На стенах — Митина работа: деревянные панно, резные, с коми орнаментом. На окнах — занавески с вышивкой. Пахнет свежим хлебом.
— Как живёшь-то?
— Живу. А ты?
— Да и я живу. Женат второй раз. Двое детей. В городе живём.
Анна кивнула. Налила чаю.
— А Митя где?
— В мастерской. Скоро придёт.
Степан заёрзал на табурете. Видно было — хочет что-то спросить, но не решается. Анна не помогала. Пила чай, смотрела в окно, на реку.
Во дворе скрипнула калитка. Послышались шаги — неровные, с перестуком палки. Дверь отворилась.
Митя вошёл, высокий, худой, с теми же серыми глазами. Увидел гостя, остановился. Перевёл взгляд на мать.
— Митя, — сказала Анна спокойно, — это Степан Васильевич. В гости заехал.
Митя смотрел на отца. Знал ли он? Анна никогда не скрывала. Рассказывала просто: отец уехал, когда ты был маленький, так бывает.
Степан встал. Хотел что-то сказать. Не смог. Стоял и смотрел на сына. На его руки в опилках. На палку. На резные наличники, что виднелись в окне.
— Здравствуй, — выдавил он.
— Здравствуйте, — ответил Митя. И прошёл к столу. Спокойно, ровно. Как равный.
Степан вдруг понял: он тут лишний. Совсем. До донышка. Это не его дом. Не его сын. Не его женщина. Он сам, своими руками, пятнадцать лет назад отрезал себя от всего этого. И теперь сидит, как чужой, пьёт чай из чужой кружки, а на него смотрят два человека — мать и сын, — которым он не нужен. Ни капли.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Поеду я. Дела.
Анна не стала уговаривать. Вышла проводить до калитки.
У машины он обернулся:
— Слушай, Ань… А если бы я тогда остался?
Она посмотрела на него долгим взглядом. Не злым. Не радостным. Просто — долгим.
— Ты же сам сказал: выбирай. Я выбрала. А теперь нечего ворошить.
Машина уехала. Анна вернулась в дом. Митя сидел за столом и строгал что-то из деревяшки.
— Мам, — сказал он вдруг, не поднимая головы. — Спасибо, что ты выбрала меня.
Анна подошла, погладила его по голове, как когда-то, в ту февральскую ночь.
— А я и не выбирала, сынок. Ты и был — выбор.
За окном текли воды северной реки. Большие, равнодушные, вечные. А в доме горел свет, и пахло деревом, и было тепло.
