Лёшка сидел на кухне и смотрел на тест с двумя полосками так, будто это была повестка в суд.
Даша стояла у холодильника, прижав ладони к животу. Молчала. Губы подрагивали, но она не плакала. Она вообще редко плакала, и именно за это он когда-то в неё влюбился.
– Ты уверена? – спросил он, хотя понимал, что вопрос глупый.
– Два теста. Оба одинаковые. У меня задержка ещё с августа, Лёш. Я просто боялась признаться.
Он кивнул. Потом встал, налил воды из-под крана, выпил залпом и сел обратно. На часах было без пятнадцати одиннадцать вечера, среда, октябрь.
Ему было двадцать лет. Только что позавчера отмечали двадцатилетие друга Витьки, и кто-то пошутил: «Лёха, вот мы и разменяли третий десяток, а ты всё как пацан живёшь». Вот тебе и пацан.
Первым делом он позвонил матери.
Зачем, он потом и сам не мог объяснить. Наверное, потому что так положено. Мать узнаёт первой.
Галина Петровна выслушала, помолчала секунд пятнадцать. А потом начала плакать. Не кричать, не ругаться. Просто плакать, тихо, с присвистом, как она делала всегда, когда не знала, что сказать.
– Мам, ну хватит уже.
– Лёша, тебе двадцать лет. У тебя ни профессии, ни квартиры. Ты только на втором курсе.
– Я знаю, сколько мне лет.
– Ты не понимаешь! Ты просто не понимаешь, что это такое.
Она бросила трубку. Перезвонила через час, уже спокойнее, но голос был как мокрая тряпка: тяжёлый и безжизненный.
Сказала, что не будет вмешиваться. Что это его жизнь. И что отец, будь он жив, сказал бы то же самое. Лёшка не стал уточнять, что именно сказал бы отец.
Отец умер, когда Лёшке было четырнадцать, но фразу «без корочки ты никто» он вбивал сыну в голову с малых лет как заклинание, которое должно было уберечь от тяжёлой заводской судьбы.
С друзьями вышло проще. И больнее одновременно.
Витька засмеялся. Прямо в трубку, громко, с этим своим хрюканьем на выдохе.
– Лёх, ты серьёзно? Ты ж только на прошлой неделе говорил, что хочешь в Питер на Новый год рвануть!
– Ну, планы меняются.
– Какие планы, брат? Тебе кранты! Пелёнки, соски, ночи без сна. Ты хоть понимаешь?
Лёшка понимал. Вернее, не понимал совсем, но делал вид. Это разные вещи, хотя в двадцать лет кажется, что одно и то же.
Костик, второй друг, отреагировал мягче. Написал в мессенджере: «Ну, бывает. Главное, чтоб здоровый был». И добавил смайлик с поднятым большим пальцем. Лёшка смотрел на этот смайлик минуты три, пытаясь понять, что за ним стоит. Поддержка? Равнодушие? Или просто нечего было сказать?
Больше он никому не звонил.
Даша жила с мамой в однушке на Ботанической.
Мама, Ирина Сергеевна, работала медсестрой в поликлинике, и когда узнала, сказала одну фразу: «Ну, хоть не пьёт». Это было что-то вроде комплимента.
Лёшка снимал комнату в общаге, учился на инженера и подрабатывал курьером по выходным. Денег хватало на еду, проезд и иногда на кино. Иногда. Ребёнок в эту картинку не вписывался ни с какой стороны.
Но вот что странно. Он не паниковал. Точнее, паника была, где-то глубоко, как гул за стеной, но на поверхности всё было тихо. Как будто внутри кто-то переключил тумблер с «мальчик» на «мужчина», и механизм заработал сам.
На следующее утро он встал в пять. Оделся. Вышел.
Стройка на Ленинградском проспекте принимала разнорабочих без опыта. Бригадир, мужик лет пятидесяти с красным обветренным лицом, посмотрел на Лёшку сверху вниз.
– Студент?
– Да.
– Руки на месте?
– На месте.
– Завтра в семь. Каска, перчатки, ботинки с носком. Найдёшь сам. Платим в пятницу.
Лёшка нашёл. Каску одолжил у соседа по общаге, ботинки купил на барахолке за восемьсот рублей. Перчатки дала мать, когда он заехал за вещами. Она протянула их молча, не глядя в глаза.
Первый день на стройке запомнился запахом.
Бетонная пыль, солярка, пот и что-то сладковатое, похожее на жжёный сахар. Потом он узнал, что так пахнет сварка, когда работают рядом. Руки гудели к обеду. Спина выла к вечеру. А в голове крутилось одно: «Восемь тысяч в неделю. Восемь тысяч».
Он считал. Постоянно считал.
На калькуляторе в телефоне, на обрывках бумаги, на полях конспектов, которые всё ещё пытался вести. Коляска стоит столько-то. Кроватка – столько-то. Памперсы. Одежда. Молочная смесь на случай, если не получится кормить.
Он гуглил всё: от стоимости УЗИ до средней цены на детский комбинезон. Учитывая оплату жилья и еду, откладывать получалось впритык.
Даша смотрела на него и молчала. Потом однажды сказала:
– Ты не обязан это один тащить.
Он пожал плечами.
– А кто?
Университет он не бросил. Хотя мог бы, и никто бы не осудил.
Но Лёшка помнил слова отца про «корочки». Поэтому вставал в пять, ехал на стройку к семи, работал до трёх, потом мчался на пары, на заочное. Сидел на задней парте, потому что форму не успевал переодеть, и от него пахло стройкой. Одногруппники косились. Преподавательница по сопромату однажды спросила:
– Алексей, у вас всё хорошо? Вы выглядите уставшим.
Он выглядел уставшим, потому что спал по четыре часа. Но кивнул и сказал:
– Всё хорошо, Елена Викторовна.
А по вечерам ездил к Даше.
Привозил фрукты, потому что вычитал, что беременным нужны витамины. Яблоки, бананы, иногда хурму, если попадалась недорогая.
Ирина Сергеевна встречала его в прихожей, забирала пакет и говорила: «Руки мой, суп на плите». И он мыл руки, ел суп и сидел рядом с Дашей на диване. Она клала голову ему на плечо, и они смотрели что-нибудь в телефоне. Или молчали.
К декабрю живот у Даши округлился так, что куртка не застёгивалась.
Лёшка купил ей пуховик на размер больше. Потратил почти всю зарплату за неделю, но Даша надела его и сказала: «Очень тёплый». Этого было достаточно.
Мать постепенно оттаяла.
-
Сначала звонила раз в неделю, формально, как по расписанию.
-
Потом начала присылать ссылки на статьи про беременность.
-
Потом приехала с двумя пакетами: детские ползунки, чепчики и одеяло, которое сама связала за три недели.
Лёшка взял одеяло в руки. Мягкое, бледно-голубое, с косичками по краю. Он провёл пальцем по вязке и почувствовал, как что-то защипало в носу.
– Спасибо, мам.
– Не за что. Мальчик будет?
– Пока не знаем.
– Если мальчик, назовите Андреем. Как деда.
Он не стал спорить.
Витька к тому времени уехал в Питер, как и планировал. Присылал фотки из баров и с крыш. Лёшка смотрел, усмехался и убирал телефон. Не потому что завидовал. Просто странно: они были ровесниками, жили в одном дворе, ходили в одну школу. А теперь один фоткается с пивом на Невском, а второй в пять утра едет месить бетон.
Но злости не было. Правда. Была усталость, тупая и постоянная, как шум за стеной в общаге. И была цель, простая и ясная: чтобы к апрелю хватило на всё.
В феврале случилось то, чего он не ждал.
Бригадир Сан Саныч подозвал его после смены.
– Слышь, студент, ты нормально работаешь. Не ноешь, не опаздываешь. Есть место помощника прораба на соседнем объекте. Зарплата побольше. Хочешь?
Лёшка, конечно, хотел. Помощник прораба означал двенадцать тысяч в неделю вместо восьми. И работу чуть менее убийственную для спины. Он начал учиться читать чертежи, разбираться в марках бетона, считать расход арматуры.
Он рассказал об этом Даше. Она улыбнулась и сказала: «Видишь, не зря учишься». И погладила живот. Живот уже был большим, выпирал из-под пуховика, и когда Лёшка клал на него ладонь, иногда чувствовал толчки. Маленькие, как будто кто-то стучится изнутри.
Первый раз, когда это случилось, он отдёрнул руку.
– Что, испугался? – засмеялась Даша.
– Нет. Просто не ожидал.
Он не испугался. Он обалдел. Потому что одно дело – знать, что ты станешь отцом, и совсем другое – почувствовать это. Ощутить кожей, что там, внутри, кто-то живой. Кто-то, кто будет зависеть от тебя. Полностью, целиком, без вариантов.
В марте случилась неприятность.
На стройке задержали зарплату. Неделю, потом две. Лёшка ходил к начальству, звонил, писал. Ему говорили: «Подожди, скоро переведут». Ждать он не мог. До предполагаемой даты родов оставалось шесть недель, а на счету было сорок восемь тысяч – всё, что удалось скопить за полгода жёсткой экономии.
Он устроился подрабатывать ночами. Разгрузка фур на складе продуктового магазина. С одиннадцати вечера до четырёх утра. Потом час сна, потом стройка, потом универ. Даше он сказал, что берёт дополнительные смены. Не врал, просто не уточнял.
Через неделю он уснул на паре по теормеху.
Преподаватель, пожилой мужчина с бородой и добрыми глазами, разбудил его после занятия.
– Алексей, я вижу, что у вас сложная ситуация. Давайте поговорим.
Лёшка не хотел говорить. Но почему-то заговорил. Может, от недосыпа. Может, потому что Виктор Борисович напоминал ему отца. Не внешне. Голосом. Тихим таким, без нажима. Он рассказал всё. Про Дашу, про стройку, про склад, про задержку зарплаты.
Виктор Борисович слушал, кивал. Потом сказал:
– У меня есть знакомый, ему нужен толковый чертёжник. Оцифровать старые планы в компьютерной программе. Платят за лист. Второкурсник справится. Возьмёшься?
Лёшка взялся. Первый проект занял у него четыре вечера и принёс шесть тысяч. Это были, пожалуй, самые трудные шесть тысяч в его жизни, потому что глаза слипались от монитора, а рядом на телефоне тикал таймер, напоминавший, что через два часа вставать на стройку.
Но он справился.
Даша родила семнадцатого апреля. Девочка, три двести, пятьдесят один сантиметр.
Лёшка был в коридоре. Сидел на банкетке и смотрел в стену. Стена была бледно-зелёная, с трещиной в правом верхнем углу, и эту трещину он запомнил на всю жизнь, потому что именно на неё смотрел, когда медсестра вышла и сказала: «Папаша, у вас дочка. Жена в порядке».
Он встал. Ноги были как ватные. В кармане лежал телефон с калькулятором, где последний расчёт показывал: деньги есть, коляска куплена, кроватка собрана, памперсов на первый месяц хватит.
Когда ему дали её подержать, он не заплакал. Хотя думал, что заплачет. Она была маленькая, сморщенная, с закрытыми глазками и крошечными пальчиками, которые сжимались в кулачки. Он держал её двумя руками, боясь уронить, боясь дышать слишком сильно.
Даша, бледная и уставшая, смотрела на него с кровати.
– Ну как?
– Маленькая какая.
– Три двести – это не маленькая.
– Для меня маленькая.
Она засмеялась. И он засмеялся. А потом всё-таки заплакал, но быстро, украдкой, пока делал вид, что вытирает лоб.
Назвали Алиной.
Галина Петровна расстроилась на полдня, а потом приехала в роддом с тем самым голубым одеялом и сказала: «Ну, для девочки тоже сойдёт. Голубой нынче модный».
Ирина Сергеевна стояла рядом и кивала. Две женщины, которые раньше виделись от силы два раза, вдруг нашли общий язык. Язык этот назывался «Алина», и на нём они общались часами.
Витька прислал голосовое из Питера: «Лёх, поздравляю, брат! Я в шоке, если честно. Ты крутой». Лёшка переслушал его трижды. Не из-за слова «крутой». Из-за «я в шоке». Потому что шок был честным, и в этом шоке Лёшка услышал то, чего ему не хватало все эти месяцы: кто-то признал, что он сделал невозможное.
Хотя сам он так не считал. Он просто работал.
Прошёл год.
Лёшка окончил второй курс и перешёл на третий. Без хвостов.
Работал чертёжником в проектном бюро уже официально, и на стройку выходил только по субботам, когда нужны были дополнительные деньги.
Они с Дашей сняли однушку недалеко от Ботанической, маленькую, с окнами на парк. Алина ползала по ковру и тянула в рот всё, до чего могла дотянуться.
Иногда по вечерам, когда Даша засыпала рано, а Алина сопела в кроватке, Лёшка сидел на кухне. Пил чай. Смотрел в тёмное окно, где отражалось его лицо, уставшее и повзрослевшее.
И думал: я ведь ничего особенного не сделал. Просто встал и пошёл.
Но в этом «просто» было всё. Весь страх, который он так и не показал. Все ночи, когда хотелось бросить. Все утра, когда будильник звенел в пять, а тело не хотело подниматься. Все подсчёты на полях конспектов. Все яблоки и бананы, которые он вёз через полгорода, потому что вычитал, что витамины нужны.
Ему было двадцать, когда мир сказал ему: «Ты не готов».
А он ответил: «Может быть. Но я справлюсь».
