— Тамара, ты опять забыла маме капли занести?
Ануфрий произнёс это тоном человека, которому лично нанесли оскорбление. Стоял посреди кухни в трениках с вытянутыми коленями, держал в одной руке пульт от телевизора, в другой — бутерброд с колбасой. Полководец. Стратег семейного тыла.
Тамара поставила сумки на пол. Четыре пакета из «Магнитика», рюкзак с работы, пакет с лекарствами для свекрови и коробка зефира, потому что Раиса Павловна любила именно белый, именно «Шармэль», именно в жёлтой упаковке.
— Я не забыла. Я ещё не успела.
— Мама ждёт с обеда! У неё давление.
— Ануфрий, у меня тоже давление. Уже от тебя.
Он сделал вид, что не услышал. Ануфрий вообще обладал уникальной способностью: его слуховой аппарат работал избирательно. Футбол слышал через три стены, а просьбу вынести мусор — только с четвёртого раза и то не всегда.
Историю эту мне рассказала Наталья, Тамарина коллега по бухгалтерии. Они сидели рядом уже одиннадцать лет, и Наталья знала про семью Тамары больше, чем собственный муж Сергей знал про семью Натальи. Что, впрочем, Сергея совершенно не расстраивало.
— Ты пойми, — говорила Наталья, размешивая растворимый кофе пластиковой палочкой в офисной кухне на третьем этаже, — она ведёт тетрадку. Реально ведёт. Записывает каждый раз, когда помогает свекрови.
— Зачем?
— А она сама не знает. Говорит, привычка. Всё должно быть задокументировано.
Тетрадка была обычная, в клетку. На обложке Тамара аккуратным почерком написала «Помощь Р.П.» и завела её в первый год брака. Не из вредности, а потому что Тамара любила порядок.
За три года в тетрадке накопилось сто сорок записей.
Сто сорок поездок к врачу, ста сорок раз «занести капли», «привезти продукты», «вызвать сантехника», «постоять в очереди в поликлинике». «Забрать анализы», «отвезти на дачу», «привезти с дачи», «помыть окна». «Разобрать антресоль». Напротив каждой записи стояла дата, время и маленькая галочка.
Напротив имени Ануфрия не стояло ничего. Просто потому, что его имени в тетрадке не было.
А теперь про юбилей. До него ещё далеко в этой истории, но я скажу одно: то, что произошло на юбилее Раисы Павловны, Ануфрий не забудет никогда.
И тетрадка там сыграет главную роль.
Но сначала — по порядку.
Ануфрий работал менеджером по продажам кондиционеров в фирме «БризЛюкс». Фирма занимала два кабинета в бизнес-центре на Левобережной, и Ануфрий искренне считал себя человеком дела. На работе он звонил клиентам, составлял коммерческие предложения и пил кофе из кружки с надписью «Босс отдыхает». Дома он отдыхал по-настоящему.
Его мама, Раиса Павловна, жила через два квартала. Семьдесят один год, артрит коленный, давление, которое прыгало, как кузнечик на батуте, и характер, который с годами не смягчился, а приобрёл благородную выдержку на пять звезд. Только напиток от выдержки становится лучше, а Раиса Павловна — требовательнее.
— Мне нужна помощь по дому, — говорила она сыну по телефону.
— Мам, я Тамаре скажу.
— Я тебя прошу, не Тамару.
— Мам, ну это же одно и то же. Мы семья.
Вот это «мы семья» было любимым ануфриевским щитом. Произносилось с такой теплотой и убеждённостью, что человек со стороны мог расплакаться. Но в переводе с ануфриевского на русский «мы семья» означало «пусть Тамара сделает».
Тамара делала.
Каждый вторник она заезжала к Раисе Павловне после работы. Каждую субботу возила её в поликлинику. Через неделю — на рынок, потому что Раиса Павловна считала, что в магазинах помидоры пластиковые, а настоящие только у Арсена в третьем ряду, и Арсен её знает.
Арсен действительно знал. Но не Тамару, а Раису Павловну, которая каждый раз торговалась так, будто покупает не килограмм помидоров, а квартиру на Патриках.
Наталья наблюдала за этим с растущим изумлением.
— Тамар, а он вообще хоть раз маме позвонил?
— Звонит. На Новый год и восьмое марта.
— И всё?
— Ну, на день рождения ещё. Но иногда забывает, и тогда я напоминаю.
— А он что говорит?
— Говорит: «У нас в семье так принято. Женщина заботится о старших. Это традиция».
Традиция. Наталья аж палочку в кофе сломала.
— Какая традиция? Чья?
— Ануфриевская, — Тамара пожала плечами. — У них в роду, говорит, всегда женщины за старшими ухаживали.
— А мужчины что делали?
— Зарабатывали. Ну, и хранили традиции.
Хранить традиции оказалось делом нехлопотным. Примерно как хранить варенье: стоит себе в шкафу, ты его не трогаешь, а когда кто-то спрашивает, гордо говоришь — «это наше, фамильное».
Муж Натальи, Сергей, услышав эту историю за ужином, отложил вилку.
— Ануфрий, говоришь? Это который лысый такой, с усами?
— Без усов. Лысый — да.
— А, знаю. Мы в баню ходили. Он ещё рассказывал, что мать его обожает. Что он для неё — свет в окошке.
— Свет в окошке, — повторила Наталья. — Который ни разу за три года это окошко не помыл.
В апреле Раисе Павловне исполнялось семьдесят пять. Юбилей, строго говоря, не круглый, но Раиса Павловна объявила, что «в моём возрасте каждый год — юбилей, потому что не факт, что доживёшь до следующего». Спорить с этой логикой было невозможно.
Празднование планировалось в кафе «Ромашка» на Садовой. Тринадцать гостей, салат оливье в трёх вариациях (классический, с раковыми шейками и «как мама делала»), горячее, торт на заказ. Организацией занималась, разумеется, Тамара.
Ануфрий отвечал за одно: забронировать столик. Казалось бы, позвонить, назвать дату, количество человек. Три минуты максимум.
Он забыл.
Тамара узнала об этом за неделю до юбилея, когда позвонила в «Ромашку» уточнить меню.
— Бронь на Ларионовых? — переспросила администратор Ольга, девушка с такой усталостью в голосе, что казалось, она работает не в кафе, а в приёмной покое. — Нет у нас такой брони.
— Не может быть. Муж звонил.
— Может быть, он звонил куда-то ещё? У нас «Ромашка» на Садовой. Есть ещё «Ромашка» на Полевой, но та закрылась в прошлом году.
Тамара положила трубку и посмотрела на Ануфрия. Он смотрел футбол.
— Ануфрий.
— М?
— Ты забронировал столик маме на день рождения?
— А, да. Конечно.
— Конечно — это «да» или «я сейчас вру»?
— Тамар, ну я точно помню, что собирался.
«Собирался» — это было ещё одно ануфриевское слово-паразит. Он собирался починить кран. Собирался повесить полку. Собирался позвонить маме. Намерения у Ануфрия были грандиозные, просто между намерением и действием пролегала пропасть размером с Большой Каньон, и мостик через неё Ануфрий строить не собирался. Точнее — собирался, но не построил.
Тамара молча позвонила Ольге, договорилась на вечер пятницы, продиктовала меню, обсудила рассадку. Тридцать минут. Ануфрий за это время досмотрел первый тайм.
Гости собрались в «Ромашке» к шести. Раиса Павловна пришла в новом платье — тёмно-синем, с брошью в виде ромашки, что было иронично, учитывая название кафе. Брошь она купила сама, в переходе у метро, за сто пятьдесят рублей, и страшно ею гордилась.
Ануфрий надел рубашку, которую Тамара погладила утром, и ботинки, которые Тамара отнесла в ремонт на прошлой неделе. Он выглядел представительно и был этим доволен.
Первый тост поднял Сергей, муж Натальи. Он не был родственником, но его позвали, потому что Наталья дружила с Тамарой, а Раиса Павловна считала, что чем больше гостей — тем веселее.
— За здоровье Раисы Павловны! За женщину, которая вырастила сына и… — Сергей замялся, посмотрел на Ануфрия, — …и дождалась прекрасную невестку.
Ануфрий кивнул. Он принял это как комплимент себе: ведь это он привёл Тамару в семью. Значит, заслуга его.
Второй тост был за маму. Третий — за семью. К четвёртому Раиса Павловна повеселела, порозовела и начала рассказывать, как в семьдесят первом году ездила в Гагры.
Потом встала Маша. Маша была двоюродной племянницей Раисы Павловны, работала риелтором и обладала талантом говорить правду в самый неподходящий момент с выражением лица, которое предполагало, что она говорит вещи исключительно приятные.
— Тётя Рая, — начала Маша, поправляя серьги,- я вот хочу сказать. Мы все знаем, кто о тебе заботится.
Ануфрий приосанился.
— Тамарочка, встань, пожалуйста.
Ануфрий слегка подвял.
Тамара встала, потому что деваться было некуда. Она не любила внимание к себе, и щёки у неё порозовели примерно до цвета свекольника.
— Тамарочка возит тётю к врачу, покупает ей продукты, вызывает ей мастеров. Я это знаю, потому что тётя мне звонит каждую неделю и рассказывает. И каждый раз — «Тамара приезжала», «Тамара привезла», «Тамара позвонила».
Раиса Павловна кивала.
— А когда я спрашиваю — «тёть Рай, а Андрюша?» — она молчит.
Здесь нужно пояснить. Ануфрий по паспорту был Андрей Борисович Ларионов. «Ануфрий» — это было домашнее прозвище, которое приклеилось к нему в студенчестве после того, как он на спор пытался произнести «Ануфрий Онуфриевич» скороговоркой и запутался так, что икал полчаса. Но родня звала его Андрюшей.
— …она молчит, — повторила Маша. — И я подумала: вот было бы хорошо, если бы Андрюша тоже иногда. Хоть иногда.
В кафе стало тихо. Администратор Ольга, протиравшая бокалы за стойкой, замерла. Она работала здесь четыре года и видела всё: свадьбы, поминки, корпоративы с дракой, но тост-разоблачение на дне рождения — это было впервые.
Ануфрий сидел с улыбкой, которая начала затвердевать, как цемент на солнце.
— Маш, ну ты чего, — сказал он. — Я же работаю. Я обеспечиваю.
— Ты кондиционеры продаёшь, — уточнил Сергей.
— И что? Это тяжёлый труд.
— Тамара тоже работает, — заметила Наталья. — Полную ставку. И потом едет к Раисе Павловне.
— Это другое, — сказал Ануфрий.
«Это другое» — третий кит ануфриевской философии, после «мы семья» и «я собирался». Универсальный ответ на любое логическое возражение. Работает как «нет, потому что нет», только звучит солиднее.
Раиса Павловна слушала молча. Она крутила в пальцах салфетку и смотрела на сына тем взглядом, каким смотрят на ребёнка, который публично врёт, и все это видят, и он это знает, но продолжает.
— Сынок, — сказала она наконец.
— Мам, не начинай.
— Сынок, когда ты в последний раз приезжал ко мне сам? Без Тамары? Просто так, без повода?
Ануфрий открыл рот. Он был похож на карпа, которого вынули из воды и положили на праздничный стол, и карп только сейчас понял, что праздник — не в его честь.
— Я приезжаю, — сказал он.
— Когда?
— Ну, мы с Тамарой…
— Без Тамары, — повторила Раиса Павловна. — Ты. Сам.
Пауза длилась секунд десять. За это время Ольга протёрла один и тот же бокал четыре раза.
И тут Тамара сделала то, чего не планировала. Не готовила, не репетировала, не продумывала. Она полезла в сумку.
Сумка у Тамары была большая, кожаная, коричневая, с тремя отделениями и карманом для очков. В этом кармане лежала тетрадка. Та самая. «Помощь Р.П.»
Тамара вообще не собиралась её доставать. Она носила тетрадку с собой, потому что иногда записывала что-то по дороге: «купить маме лекарства» или «позвонить в поликлинику». Но рука сама нащупала обложку.
Она положила тетрадку на стол. Рядом с тарелкой оливье.
— Что это? — спросил Ануфрий.
— Это бухгалтерия, — сказала Тамара.
Все придвинулись ближе. Маша взяла тетрадку и начала листать.
— «Четырнадцатое января. Отвезла Р.П. к терапевту. Ждала два часа.»
— Дальше, — сказал Сергей.
— «Двадцать первое января. Привезла продукты. Молоко, хлеб, кефир, свёкла, пшено, масло подсолнечное.»
— Дальше.
— «Третье февраля. Вызвала сантехника. Ждала три часа. Кран в ванной.» Тут пометка: «Ануфрий обещал позвонить в ЖЭК. Не позвонил».
Ануфрий побледнел. Потом покраснел. Потом приобрёл цвет, которого нет в палитре, — нечто среднее между стыдом и возмущением.
— Тамар, ты что, компромат собирала?
— Нет. Я просто записывала.
— Это одно и то же!
— Это бухгалтерия, Ануфрий. Дебет — слева, кредит= справа. Слева сто сорок записей. Справа — пусто.
Маша перелистнула к последней странице.
— Тут стикер. «Ануфрий за три года: ноль». И смайлик. Грустный.
— Я не рисовала смайлик, — сказала Тамара.
— Это я нарисовала, — подала голос Раиса Павловна.
Все повернулись к ней.
— Я нашла тетрадку, когда Тамара в ванной была. Полистала. Всё верно написано, я проверила по своему календарю. И смайлик дорисовала, потому что мне грустно стало, а плакать я не люблю.
Ануфрий смотрел на мать. На жену. На Машу, которая листала тетрадку с выражением прокурора, изучающего вещдок. На Сергея, который тактично изучал потолок. На Наталью, которая не изучала ничего, а просто смотрела на Ануфрия с тем лёгким сочувствием, с каким смотрят на человека, который сам себе вырыл яму и теперь удивляется, почему темно.
— Традиция, говоришь? — тихо спросила Раиса Павловна.
— Мам…
— Я тебе скажу про традицию. Твой отец, царствие ему небесное, каждое воскресенье ездил к бабушке Зине в Подольск. Каждое. Без напоминаний, без скандалов. Садился в электричку в семь утра, ехал час, чинил ей то, что сломалось за неделю, обедал, ехал обратно. Двадцать три года. Вот это была традиция.
— Пап вообще другое поколение…
— Папа был мужчина, — отрезала Раиса Павловна. — А ты пока что кондиционер.
Ольга за стойкой уронила бокал. Тихо, но все услышали.
Ануфрий встал. Тринадцать пар глаз смотрели на него. Он постоял секунд пять, переминаясь с ноги на ногу, как школьник у доски, который не выучил урок и уже понял, что «я забыл тетрадку» не прокатит, потому что тетрадка — вот она, на столе, и в ней всё написано.
— Я… — начал он.
— Сядь, — сказала Раиса Павловна. — И послушай.
Он сел.
— Мне семьдесят пять. Я не знаю, сколько мне осталось. Может, десять лет, может, два, может, завтра давление подскочит и всё. Но я хочу, чтобы ко мне приезжал мой сын. Не невестка вместо сына. Сын. Ты понимаешь разницу?
Ануфрий кивнул. Впервые за вечер молча.
— Тамара — золото. И я это знаю лучше тебя, потому что я вижу её чаще, чем тебя. Это смешно и грустно одновременно. Твоя жена знает, какие у меня таблетки по расписанию. А ты не знаешь, что у меня вообще есть расписание.
Маша положила тетрадку обратно на стол. Аккуратно, рядом с оливье.
Сергей кашлянул и сказал:
— Может, торт?
Наталья пнула его под столом.
— Торт потом, — сказала Раиса Павловна. — Сначала мой сын скажет, что он собирается делать.
Все посмотрели на Ануфрия. Он сидел, положив руки на стол, и смотрел в тетрадку. Сто сорок записей чужим почерком. И грустный смайлик, нарисованный маминой рукой.
— Мам, — сказал он. — Я приеду в воскресенье. Сам.
— Без Тамары?
— Без Тамары.
— Без напоминания?
— Без напоминания.
— Посмотрим, — сказала Раиса Павловна.
Она сказала это так, как говорят «посмотрим» про погоду: без особой надежды, но с готовностью удивиться.
Он приехал.
В воскресенье, в десять утра, без предупреждения. Привёз молоко, хлеб, кефир. Свёклу забыл, но это детали. Починил карниз в спальне, который болтался с февраля. Посидел час на кухне, пока Раиса Павловна рассказывала про Гагры семьдесят первого года, которые он слышал раз двадцать, но в этот раз слушал.
Тамара узнала об этом вечером. Не от Ануфрия. От свекрови, которая позвонила сама.
— Тамарочка, сын приезжал.
— Знаю, Раиса Павловна.
— Карниз починил.
— Наконец-то.
— Криво, правда. Но починил.
Тамара улыбнулась, положила трубку и открыла тетрадку. На чистой странице аккуратным почерком написала: «Ануфрий. Первый раз. Карниз (криво)».
И нарисовала смайлик. Не грустный.
А в понедельник на работе Наталья спросила:
— Ну что, приезжал?
— Приезжал.
— Сам?
— Сам.
— Карниз?
— Криво.
— Но починил?
— Починил.
Наталья помешала кофе, посмотрела в окно, где весеннее солнце освещало парковку бизнес-центра, и сказала:
— Сто сорок первый раз, значит.
— Первый, — поправила Тамара.
— Ну да, — согласилась Наталья. — Для него первый.
