Зоя Ивановна влетела в квартиру дочери без стука, привычка, когда Соня ещё в куклы играла и каждый раз возмущалась: «Мам, ну я же дверь закрываю!» А Зоя только отмахивалась: «А вдруг тебе плохо? Вдруг ты плачешь, а я не знаю?» И вот теперь эта привычка сыграла злую шутку: она ворвалась, не дав Соне ни секунды, чтобы спрятать глаза, спрятать то, что было написано на лице.
В прихожей пахло подгоревшим кофе и чем-то тревожным, будто воздух стал гуще. На полу валялась спортивная сумка, наполовину набитая вещами, а рядом коробка с какими-то мелочами: флакончик духов, старая записная книжка, пара фотографий в картонной папке. Соня стояла у окна, теребила край занавески и смотрела куда-то мимо улицы, будто пыталась разглядеть там правильный ответ.
— Сонька, ты совсем из ума выжила? Ты к кому собираешься, к Славке? Да он разве мужик. От него жена сбежала два месяца назад, — выпалила Зоя Ивановна, даже не сняв пальто. Пальцы сами сжались в кулаки, как будто это могло удержать дочь на месте.
Соня резко обернулась, глаза блестели не то от злости, не то от слёз.
— Мам, он же не виноват, что она курица.
Зоя шагнула вперёд, голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо, чтобы не дать этой дрожи прорваться наружу.
— Да какая разница, кто там курица! Ты на себя посмотри. У тебя дети, у тебя жизнь налажена. А ты всё бросаешь ради мужика, про которого все в округе шепчутся.
Соня фыркнула, и в этом фырканье было столько наглости, что у Зои на секунду перехватило дыхание.
— А Семён тебе детей не отдаст, уверена на все сто, — процедила Зоя.
— Ну, чёрт с ним. Сам избаловал, пусть сам и растит их.
Эти слова ударили по сердцу, как по стеклу. Зоя шагнула вперёд, схватила дочь за плечи, встряхнула слегка, по-матерински, чтобы в чувство привести.
— Ты это серьёзно? Бросить всё? Ради Славки? Да о детях ты подумала?
Соня дёрнулась, сбросила мамины руки.
— Я о себе подумала, мам. Впервые за эти годы я о себе подумала.
В комнате повисла тишина, густая и колючая. Где-то в углу тикали часы, отсчитывая секунды, которые делали пропасть между ними всё шире.
А ведь когда-то Зоя Ивановна так радовалась, когда Соня за Семёна замуж выходила. Помнила тот день, как сейчас: лето, солнце жарило так, что асфальт плавился, а у неё на душе было светло и спокойно.
Семён тогда показался ей настоящим мужчиной: спокойный, уверенный, с твёрдой рукой и добрым взглядом. У него была своя квартира в новом доме, не огромная, но светлая, с балконом, на котором он сразу пообещал Соне разбить клумбу. Машина у него была не новая, но ухоженная, он сам её чинил, и руки у него были в мазуте, но это Зое даже нравилось: значит, не белоручка. Работал он мастером на стройке, которого все уважали: если Семён сказал «сделаю», значит, сделает, и не подведёт.
И детей он любил искренне, без показной нежности. Зоя помнила, как в первый раз он взял на руки маленького Артёма, тот только родился, был крошечный, красный, морщинистый, и все боялись его держать, а Семён взял уверенно, прижал к себе, улыбнулся и сказал: «Ну вот, теперь у нас настоящая семья». И с тех пор он никогда не отмахивался от родительских дел: мог и сказку на ночь почитать, и велосипед починить, и просто посидеть рядом, пока дети спят, и слушать их тихое дыхание, будто это была самая важная работа в его жизни.
Зоя тогда думала: вот оно, счастье. Надёжное, как фундамент дома. Она даже подругам говорила: «Мой зять — золото, не мужчина, а клад». И Соня тогда светилась, улыбалась, глаза у неё горели. И казалось, что так будет всегда.
Но потом что-то стало меняться. Сначала незаметно, как тень, которая ложится на пол и кажется просто игрой света. Соня стала чаще уставать, раздражаться, чаще говорить, что «всё не так». Семён старался не замечать, делал вид, что всё в порядке, что это просто усталость, что надо немного перетерпеть.
Он приходил с работы, снимал ботинки, вешал куртку, садился на кухне, пил чай и слушал, как Соня рассказывает про свои дни: про то, как дети капризничают, как свекровь заглянет и скажет что-нибудь не то, как на работе начальник давит. Он гладил её по руке, говорил: «Всё наладится». Но Соня всё чаще отдёргивала руку, будто его слова её раздражали.
А потом появился Славка. Сначала просто как знакомый, который иногда попадался на глаза, потом как человек, с которым можно было поговорить. Но Зое Ивановне он никогда не нравился, каким-то легкомысленным был.
Теперь Зоя смотрела на эту наполовину собранную сумку и чувствовала, как прошлое, такое счастливое и надёжное, рассыпается на мелкие осколки, и ни один из них уже не склеить.
Соня схватила сумку, начала швырять туда вещи, не глядя, что бросает: блузку, джинсы, пару книг, которые всегда лежали на тумбочке, старую фотографию, где они с Семёном стоят у моря, загорелые, счастливые, и ветер треплет Сонины волосы. Фотография упала на пол, стекло треснуло, и Зоя наклонилась, подняла её, провела пальцем по трещине.
— Куда ты сейчас пойдёшь? К нему? В эту его конуру на окраине?
— Там не конура, мам. Там… там по-другому. Там меня слышат.
— Слышат? Да он тебя слушать не будет. Он только говорить умеет. И не то, что надо.
Дверь хлопнула. Соня вышла в коридор, не оглядываясь. Зоя бросилась следом, схватила её за рукав.
— Соня, стой! Ну подумай хоть минуту. Ты же не знаешь, что там за человек на самом деле. Про него столько слухов ходит.
Соня остановилась, повернулась медленно, и в её глазах было столько усталости, что у Зои внутри всё оборвалось.
— А про Семёна никто ничего не говорит, потому что он идеальный. Да, мам? Идеальный муж, идеальный отец. А я кто? Мебель? Придаток к его идеальной жизни?
И она ушла, оставив мать стоять с опущенными руками. Зоя всё ещё сжимала в пальцах ту самую фотографию с треснувшим стеклом, и ей казалось, что это стекло, единственное, что осталось от той счастливой семьи, которую она так берегла.
Семён вернулся домой поздно. В подъезде пахло сыростью и жареной картошкой, обычный вечерний запах многоэтажки. Он открыл дверь своим ключом, и тишина ударила по ушам резче любого крика. В прихожей тускло горел одинокий светильник, отбрасывая длинные тени. На столе в кухне лежала записка: «Ушла. Не ищи».
Он не швырнул её, не порвал, просто положил рядом с солонкой, будто она была не вестником беды, а обычным напоминанием: «Купи хлеб». Потом сел на стул, сжал пальцами край столешницы так, что побелели костяшки. Телефон в кармане завибрировал. Зоя Ивановна. Он вздохнул, провёл ладонью по лицу и ответил.
— Семён, ты знаешь, куда она ушла?
— Догадываюсь. У Славки.- Последние дни его жена только об этом мужчине и говорила.
На том конце провода что-то глухо стукнуло, наверное, теща оперлась на стену, чтобы не упасть.
— Господи… Ну как же так… Что она натворила…
— Не переживайте, Зоя Ивановна, это ее выбор..
Зоя всхлипнула, но тут же сдержалась, голос стал жёстким, собранным, таким, каким бывал, когда надо было срочно что-то чинить, спасать, вытаскивать.
— Ты поговори с ней, Семён. Ты же можешь. Ты всегда умел её успокоить.
Семён усмехнулся горько, но так, чтобы мать Сони не услышала.
— Если бы я умел её успокаивать, она бы сейчас здесь была.
Он положил трубку, встал, налил себе стакан воды. В квартире было тихо, слишком тихо для дома, где живут дети. Но они уже спали.
Утром он разбудил ребят, как всегда, без суеты. Артём, старший, тёр глаза кулаками, смотрел на отца внимательно, будто пытался прочитать в его глазах ответ на вопрос, который боялся задать. Младшая, Катя, цеплялась за край одеяла, не хотела вылезать из тепла.
— Пап, а мама где? — наконец выдавил Артём, когда они сидели за столом и ели кашу.
Семён замер с кружкой в руке, потом медленно поставил её на стол.
— Не знаю, сын. Не знаю.
Артём сжал губы, как будто этот ответ был самым честным, и пошёл надевать куртку. Катя молча протянула к отцу руки, и он подхватил её, прижал к себе на секунду, вдохнул запах детского шампуня, и это на миг вернуло ему силы.
В тот же день Славка появился у Семёна на работе. Пришёл прямо на стройплощадку, в дорогой куртке, которая никак не вязалась с пылью и бетоном вокруг. Остановился у бытовки, скрестил руки на груди, будто позировал для фотографии.
Семён вышел к нему, стёр с рук машинное масло тряпкой.
— Чего надо?
Славка ухмыльнулся, прищурился.
— Да вот, зашёл по старой дружбе. Как жизнь, брат?
— Не друг ты мне. И жизнь моя тебя не касается.
Славка хохотнул, но смех вышел нервным, дёрганым.
— О, какой гордый. А ведь я к тебе с добром. Хотел сказать: береги нервы. Соня теперь со мной. Ей там лучше.
Семён шагнул ближе, и Славка невольно отступил на полшага.
— Слушай, ты мне тут не рассказывай, кому где лучше. Если хоть волос с её головы упадёт, ты знаешь, где меня найти.
Славка рассмеялся, но глаза у него забегали.
— Ой, да не кипятись. Мы взрослые люди. Сами разберёмся.
Он развернулся и пошёл прочь, нарочно чеканя шаг, чтобы казаться увереннее. А Семён остался стоять, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.
Вечером, укладывая детей, Семён вдруг вспомнил, как они с Соней остались вдвоём с Артёмом. Тот только родился, кричал по ночам, не давал никому спать, и в какой-то момент Соня просто села на пол в коридоре, закрыла лицо руками и заплакала.
— Я не справляюсь, — шептала она сквозь слёзы. — Я плохая мать.
Семён тогда не стал говорить пустых слов вроде «ты всё делаешь правильно». Он просто сел рядом, обнял её, прижал к себе и сказал:
— Мы не справляемся. Но мы будем стараться.
И она тогда улыбнулась, уткнулась ему в плечо и перестала плакать.
Сейчас, глядя на спящих детей, он поймал себя на мысли, что именно этого ей, наверное, и не хватало в последнее время, не красивых слов, а простого «мы будем стараться вместе». А он всё чаще говорил: «Ты справишься», «Ты сама знаешь, что делать», будто перекладывал на неё невидимый груз, который становился всё тяжелее.
Телефон завибрировал. На этот раз сообщение от Зои: «Позвони, когда сможешь. Надо поговорить». Он сунул телефон в карман, не отвечая, а потому что не знал, что сказать.
Вдруг Катя заворочалась, пробормотала что-то во сне, потянулась рукой, будто искала кого-то. Семён наклонился, поправил одеяло, провёл ладонью по её волосам. Девочка вздохнула, улыбнулась во сне и снова затихла.
В прихожей скрипнула половица, старый дом жил своей ночной жизнью. Семён прошёл туда, сел на табурет у двери, посмотрел на вешалку, где ещё висела Сонина куртка. Он не стал её снимать, убирать в шкаф. Пусть висит. Как будто, пока куртка здесь, Соня ещё не ушла окончательно.
А потом он вспомнил ещё один вечер, совсем недавний. Они сидели на кухне, пили чай, дети уже спали. Соня вдруг сказала:
— Иногда мне кажется, что я просто бегу по кругу. Делаю одно и то же, говорю одно и то же, и ничего не меняется.
Семён тогда погладил ее по руке, будто понял, и сказал:
— Это просто усталость. Пройдёт.
А Соня посмотрела на него так, словно он только что ударил её.
— Ты не слышишь меня, Семён. Совсем не слышишь.
Он хотел возразить, сказать, что слышит, что просто не знает, как помочь. Но слова застряли в горле, и он промолчал.
Теперь он сидел в пустой квартире и понимал, что не просто не слышал её, он не давал ей места для голоса. Думал, что если будет сильным, если будет всё держать под контролем, то ей будет спокойнее. А ей, возможно, нужно было не спокойствие, а чтобы кто-то сказал: «Я вижу, как тебе тяжело. Давай я помогу».
За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу, оставляя тонкие дорожки. Семён встал, прошёл на кухню, налил ещё стакан воды, выпил залпом. Потом взял ту самую записку, аккуратно сложил её и убрал в ящик стола, где хранились старые квитанции, детские рисунки и другие вещи, которые жалко выбросить, но и смотреть на них больно.
В детской тихо сопел Артём. Семён постоял в дверях, глядя на сына, и подумал, что, что бы ни случилось, он должен держаться. Ради них. Ради того, чтобы в этом доме снова было тепло и спокойно, даже если теперь это спокойствие будет другим.
Телефон в кармане снова завибрировал. Он достал его, посмотрел на экран. Опять теща. На этот раз он ответил.
— Слушаю.
Голос ее был тихим, но твёрдым.
— Семён, я знаю, что ты не хочешь об этом говорить. Но я должна сказать. Я видела, как она металась в последнее время. Как будто искала выход, а его нигде не было. И этот Славка… он просто оказался рядом в тот момент, когда ей казалось, что больше никого нет.
Семён сжал трубку, закрыл глаза.
— Я знаю.
— Не вини её. И не вини себя. Просто… будь готов. Вдруг она вернётся.
Он помолчал, потом тихо сказал:
— А если вернётся, что тогда? Как я пойму, что на этот раз она не уйдёт снова?
Зоя вздохнула.
— Никто не даст тебе гарантий, сынок. Но ты ведь умеешь ждать. Ты терпеливый.
Семён посмотрел в тёмное окно, где отражался он сам, усталый, словно постаревший на несколько лет за эти дни.
— Спасибо, Зоя Ивановна. Я подумаю.
Он положил трубку, постоял ещё минуту, потом прошёл в комнату, сел в старое кресло, которое они когда-то купили вместе с Соней. Оно пахло домом, пылью, прошлым. Он закрыл глаза и вдруг увидел их свадьбу: Соня в простом платье, смеётся, прикрывает рот ладонью, потому что стесняется. Он тогда взял её за руку и шепнул:
— Всё будет хорошо.
Она улыбнулась и поверила.
Первые дни у Славки Соня воспринимала как освобождение. Квартира у него была небольшая, но яркая, будто из журнала: глянцевые поверхности, неоновая лампа, на стене плакат с каким-то музыкантом, которого Соня не знала. Всё было чужим, но именно эта чужеродность казалась ей теперь родной.
Славка старался: готовил завтраки, приносил цветы, говорил, что теперь всё будет по‑другому, что они будут жить так, как хочется им, а не как «принято».
— Вот видишь, Сонь, тут никто не скажет, что ты плохая мать или не та жена. Тут мы сами себе хозяева, — повторял он, улыбаясь широко, будто сам верил в эти слова.
Соня улыбалась, но улыбка получалась натянутой, как резинка, которую слишком сильно растянули.
А потом начались мелочи, из которых, как из капель, собиралась большая лужа тревоги. Славка мог вспыхнуть из‑за пустяка: не так поставила чашку, не сразу ответила на сообщение, забыла купить хлеб. Сначала он извинялся, обнимал, шептал: «Прости, нервы ни к чёрту». Потом перестал извиняться.
Однажды вечером он резко схватил её за запястье, когда она потянулась за телефоном.
— Куда ты всё время смотришь? Ждёшь, что он позвонит?
Соня вздрогнула, попыталась вырваться.
— Пусти, больно.
Славка тут же отпустил, отвернулся, провёл рукой по волосам.
— Прости… Прости, я не хотел. Просто… я ревную. Ты всё ещё о нём думаешь, да?
Она промолчала, потому что боялась сказать правду: да, она думала о Семёне. Не как о муже, а как о человеке, рядом с которым дети смеялись, а в доме пахло ужином, а не вечным напряжением.
В тот вечер, когда Славка ушёл в магазин, Соня достала телефон и набрала номер матери. Пальцы дрожали, и она несколько раз нажимала не на ту цифру. Наконец пошли гудки.
— Мам… — прошептала она, едва Зоя ответила.
На том конце провода повисла короткая пауза, будто мать боялась поверить, что это действительно Соня.
— Где ты? С тобой всё в порядке?
— Всё нормально. Просто… тут сложно.
— Возвращайся, Соня. Возвращайся домой. Дети спрашивают про тебя каждый день. Артём даже перестал спрашивать «когда мама придёт», теперь он просто смотрит на дверь, как будто ждёт, что она сама откроется и ты войдёшь.
У Сони защипало в глазах. Она сжала трубку так, что пальцы заныли.
— Я… я пока не могу.
Она отключилась, села на край кровати. В соседней комнате Славка что‑то громко говорил по телефону, смеялся, потом резко оборвал смех и рявкнул на кого‑то. Соня закрыла уши ладонями, будто это могло заглушить не только его голос, но и собственные мысли.
И тут вдруг накатило воспоминание, резкое, как вспышка. Тот день, когда они с Семёном выбирали кроватку для Кати. Соня тогда никак не могла решить: ей хотелось что‑то светлое, с узорами, а Семён говорил, что главное, чтобы было надёжно. Они спорили, смеялись, мерили шагами магазин, и в какой‑то момент Соня просто остановилась, посмотрела на него и сказала:
— Ты всегда выбираешь надёжное. А я красивое. Как мы вообще вместе живём?
Семён тогда улыбнулся, притянул её к себе, не обращая внимания на продавцов, и тихо сказал:
— А мы живём и так, и так. И надёжное, и красивое. Главное, чтобы вместе.
Сейчас эти слова звучали как что‑то далёкое, почти забытое, но от этого ещё более ценное.
К концу второй недели она поняла, что не может больше. Не из‑за криков, не из‑за упрёков мужчины, а из‑за того, как быстро она перестала узнавать себя. В зеркале отражалась женщина с тёмными кругами под глазами и взглядом, в котором не осталось ни радости, ни уверенности.
Она начала собирать вещи. Славка стоял в дверях, облокотившись на косяк, смотрел на неё спокойно, даже равнодушно.
— Уходишь? Ну, иди. Удерживать не стану.
И не сделал ни шага, чтобы остановить. Ни слова не сказал больше, чтобы удержать.
Соня вышла на лестничную клетку, прислонилась спиной к холодной стене и вдруг поняла, что ей даже не обидно.
По дороге домой она зашла в маленький магазин у остановки и купила детям по шоколадке. Артём любил с орешками, Катя с изюмом. Соня стояла у прилавка, смотрела на эти плитки и чувствовала, как внутри что‑то сжимается от тоски по простым вещам: по тому, как Катя смеётся, когда её щекочут, по тому, как Артём важно рассказывает про школу, по тому, как Семён молча ставит чайник, будто этим простым движением говорит: «Всё будет нормально».
Автобус ехал медленно, останавливаясь на каждом углу. Соня смотрела в окно, видела мелькающие улицы, знакомые до каждой трещины на асфальте, и думала, что сейчас она не бежит от чего‑то, а бежит к чему‑то. К дому. К детям. К той жизни, которую сама же бросила, не подумав.
Когда она подошла к подъезду, руки дрожали. Она долго возилась с ключами, никак не могла попасть в замочную скважину. Наконец дверь открылась, и из квартиры пахнуло тем самым домашним запахом, родным: чуть пылью.
Артём первым выскочил в коридор. Увидел маму, замер на секунду, а потом бросился к ней, уткнулся лицом в куртку.
— Мама! Ты пришла!
Соня обняла его крепко, до слёз, и только тогда поняла, как сильно скучала.
Из комнаты вышел Семён. Остановился в проёме, посмотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту, чтобы потом, когда она снова уйдёт, вспоминать, какой она была в эту минуту.
— Привет, — прошептала Соня.
Семён не ответил. Просто стоял и смотрел.
— Можно… можно я с детьми посижу? Поговорю с ними?
Он отошёл в сторону, пропуская её в детскую. Но не подошёл, не обнял, не сказал ни слова утешения.
Дети накинулись на неё, болтали без умолку, показывали рисунки, рассказывали про школу, про кота, который теперь спит на папиной кровати. Соня слушала, смеялась, но краем глаза всё время ловила взгляд Семёна.
Потом, когда Катя уснула, прижавшись к Соне, а Артём ушёл делать уроки, они остались вдвоём на кухне. Тишина между ними была тяжёлой, как мокрый плед.
Соня теребила край скатерти, собирала в пальцах невидимые крошки.
— Я хотела сказать… Я ошиблась, Семён. Я не должна была уходить. Я просто… запуталась.
Он сидел напротив, пальцы переплетены, взгляд устремлён куда‑то сквозь неё.
— Запуталась. И что теперь? Ты вернулась, потому что там плохо, или потому что здесь хорошо?
Она хотела сказать «потому что здесь хорошо», но язык не повернулся.
— Потому что… потому что я поняла, что потеряла.
Семён медленно покачал головой.
— Потеряла. А нашла что‑то взамен? Или просто вернулась туда, где привычно?
Она молчала, потому что не знала ответа.
Вдруг Артём заглянул на кухню, посмотрел на них обоих, будто хотел убедиться, что всё в порядке.
— Пап, я задачу не могу решить. Поможешь?
Семён тут же встал, будто только и ждал повода уйти от этого разговора.
— Идём. Сейчас разберёмся.
Они ушли в комнату, оставив Соню одну. Она посидела ещё минуту, потом встала, прошла по коридору, заглянула в детскую, где спала Катя. Девочка лежала, поджав коленки, и тихонько сопела. Соня наклонилась, поправила одеяло, поцеловала дочку в макушку.
В прихожей она остановилась, потрогала пальцами вешалку, на которой всё ещё висела её куртка. Она не стала её снимать, когда уходила, и теперь эта куртка казалась ей символом того, что она не хотела уходить до конца. Что где‑то в глубине души надеялась, что всё ещё можно вернуть.
Но теперь она видела: вернуть можно не всё. Некоторые вещи ломаются так, что даже самый крепкий клей не поможет.
Телефон в сумке завибрировал. Соня достала его, посмотрела на экран. Сообщение от Славки: «Ну что, как ты там? Решила, что дальше?»
Она не стала отвечать. Просто выключила звук и убрала телефон обратно.
В памяти вдруг вспыхнул один вечер, совсем недавний, но теперь казавшийся бесконечно далёким. Они с Семёном сидели на балконе, пили чай из толстых кружек, а внизу город мигал огнями, и казалось, что весь мир где-то там, за перилами, а у них тут своё маленькое, надёжное убежище. Артём уже спал, Катя бормотала что-то во сне, и в квартире стояла та самая тишина, которая бывает только тогда, когда все свои дома.
Соня тогда сказала:
— Иногда мне кажется, что мы просто бежим по кругу. Дом, работа, дети, снова дом. И ничего не меняется.
Семён тогда кивнул, не отрывая взгляда от огней, и тихо ответил:
— А может, это и есть самое главное, чтобы ничего не менялось. Чтобы дом стоял на месте. Чтобы дети знали, что их тут ждут.
Она тогда фыркнула, отвернулась, посчитала это равнодушием. А теперь вдруг поняла: это была не скука. Это была его тихая клятва: «Я буду держать этот дом».
Семене вернулся через полчаса, сел на свое же место. Сейчас, глядя на его сжатые губы, на то, как он не сводит глаз с чашки, будто в ней спрятан ответ, Соня поняла, что он больше не хочет держать этот дом только ради неё.
Вдруг в коридоре скрипнула половица, Артём вышел попить воды. Он замер в дверях, посмотрел на них обоих, будто пытался понять: помирились они или всё ещё стоят по разные стороны.
— Пап, можно я с вами посижу?
Семён тут же выпрямился, голос стал мягче, будто только для сына он умел включать этот свет, который не гас ни при каких бурях.
— Иди сюда, сын. Чаю хочешь?
Артём кивнул, подошёл, сел рядом, прижался плечом к отцу. И в этом движении было столько доверия, что у Сони защипало в глазах.
— Мам, а ты теперь всегда будешь дома? — спросил он, глядя на неё прямо, как умеют только дети, когда им очень нужно услышать «да».
Соня открыла рот, чтобы сказать это самое «да», но Семён опередил её:
— Артём, иди-ка ты лучше обратно в кровать. Завтра в школу.
Мальчик посмотрел на отца, потом на маму, будто хотел что-то возразить, но не решился, сполз со стула и тихо ушёл, оставив после себя только ощущение, что он унёс с собой часть тепла, которое ещё могло их соединить.
Когда шаги затихли, тишина вернулась, стала ещё тяжелее.
Соня наклонилась вперёд, положила ладони на стол, будто хотела этим движением дотянуться до Семёна.
— Семён, я всё исправлю. Я буду другой. Я…
Он поднял на неё глаза, и в них не было злости.
— Другой. А какой? Той, какой я хочу? Или той, какой мне удобно? Я не хочу, Соня, чтобы ты меняла себя ради того, чтобы я тебя простил. Я хочу, чтобы ты была настоящей. Но я больше не знаю, какая ты настоящая.
Она опустила руки, пальцы скользнули по гладкой поверхности стола, и ей вдруг стало холодно.
Ещё одно воспоминание ударило, как пощёчина. Тот день, когда Катя только научилась ходить. Она сделала первые шаги прямо к Семёну, раскинула руки, упала ему на грудь, и он подхватил её, засмеялся, поцеловал в макушку и сказал: «Ну вот, теперь ты точно моя». И Соня тогда подумала: «Да, мы все его. Он нас держит».
А она… она всё время пыталась вырваться из этих рук, думая, что это не объятия, а оковы.
Телефон в её сумке тихо завибрировал. Соня не хотела смотреть, но рука сама потянулась. Сообщение от Славки: «Ждать тебя или можно уже забыть?».
Она быстро выключила экран, будто это могло стереть слова. Но они уже отпечатались где-то внутри.
Семён заметил этот жест. Не сказал ничего, но взгляд его стал ещё отстранённее.
— Ты ещё с ним общаешься?
— Нет! То есть… он сам пишет. Я не отвечаю.
— Но читаешь.
Она не стала спорить. Потому что да, читала. И не потому что хотела к нему вернуться, а потому что боялась, что если не будет хотя бы этого призрачного «выхода», то она окончательно задохнётся в этой тишине.
Семён встал, отодвинул стул. Дерево скрипнуло, и этот звук прозвучал как приговор.
— Я не могу, Соня, — тихо сказал он, и в этом «не могу» было столько боли, что ей стало нечем дышать. — Я не могу снова ждать, что ты в любой момент соберёшь сумку и уйдёшь. У меня дети. Им нужна стабильность. А с тобой… с тобой я не чувствую, что завтра будет так же, как сегодня.
Соня встала, хотела подойти, коснуться его руки, но он чуть отодвинулся, и этот жест был громче любых слов.
— Я исправлюсь. Я всё исправлю.
— Может, и исправишь. Но не со мной.
Она замерла, будто слова ударили её по лицу. Муж не кричал. Не швырял вещи. Просто стоял, спокойный и чужой, и говорил то, что давно носил в себе.
Соня прошла по коридору, остановилась у двери. Хотела сказать ещё что-то, но слова рассыпались, не складываясь во фразы. Пальцы легли на холодную ручку.
За окном шёл дождь. Капли стучали по подоконнику, будто торопили её уйти, чтобы не мучить ни себя, ни его.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, не хлопком, не грохотом, а именно щелчком, каким закрывается что-то окончательно.
На лестничной клетке было темно и холодно. Соня накинула куртку, которую так и не сняла, когда пришла, и спустилась по ступенькам, не глядя под ноги. Внизу, у подъезда, кто-то курил, стряхивал пепел, и этот чужой, равнодушный мир вдруг показался ей единственным местом, где она сейчас могла быть.
У остановки она остановилась, посмотрела на тёмные окна своего бывшего дома. На одном из них мелькнул силуэт Артёма. Он прижался лбом к стеклу, смотрел вниз, будто надеялся увидеть маму. И она помахала, хотя знала, что он не увидит.
Автобус подъехал, распахнул двери, выпустил тёплый воздух. Соня шагнула внутрь, села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. Город плыл мимо, размытый дождём, и она вдруг поняла, что возвращаться ей больше не к кому. Но все равно ехала к маме.
