Галина Петровна приехала с чемоданом и заявила, что теперь будет жить у сына. Марина молчала ровно три дня. А потом произнесла то, что изменило всё.
Чемодан стоял в прихожей. Большой, коричневый, с оторванной биркой от поезда Саратов-Москва.
Марина увидела его первым, когда открыла дверь после работы. А потом услышала голос из кухни, и пальцы на ручке сумки сжались так, что побелели костяшки.
— Андрюша, я борщ сварила. Настоящий, не из пакетика.
Галина Петровна сидела за столом в бордовом жакете, который Марина помнила ещё со свадьбы. Семь лет назад он был новый. Сейчас на локтях поблёскивали залысины от стирок, но свекровь носила его как парадный мундир.
Андрей стоял у окна. Не повернулся.
— Мам приехала, — сказал он в стекло. — Погостить.
— Не погостить, — поправила Галина Петровна и подула на ложку. — Пожить.
Марина поставила сумку на пол. Медленно. Разулась, прошла на кухню, открыла кран и набрала воды в стакан. Выпила залпом, хотя пить не хотела.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
— Здравствуй, Мариночка. Ты похудела. Плохо выглядишь.
Андрей наконец обернулся. Лицо у него было такое, будто он проглотил что-то не то и теперь не знает, выплюнуть или терпеть. Широкие плечи ссутулились, и Марина заметила, как он потирает шею. Всегда так делал, когда нервничал.
— Мам, ну мы же не обсуждали…
— А что тут обсуждать? Квартира сына. Я мать. Комната свободная есть.
Комната была. Десять квадратных метров, в которых стоял письменный стол Марины, швейная машинка и раскладушка для гостей. Марина шила на заказ по вечерам. Не для денег, хотя деньги были не лишние. Для себя. Для тишины, в которой игла входит в ткань и выходит ровным стежком, и ничего больше не нужно.
Галина Петровна Дёмина, шестьдесят семь лет, рост сто пятьдесят девять, седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, родинка под левым глазом. В Саратове она прожила всю жизнь. Работала в бухгалтерии мясокомбината, вышла на пенсию, похоронила мужа четыре года назад и с тех пор звонила Андрею каждый вечер ровно в девять.
Марина знала расписание этих звонков как расписание электричек. Девять ноль-ноль: «Андрюша, ты поел?» Девять ноль три: «А Марина что готовила?» Девять ноль семь: «Ну ладно, не буду мешать. Хотя мне тут так одиноко».
И вот одиночество закончилось. Приехало с чемоданом и борщом.
Первый вечер прошёл в молчании. Марина убрала швейную машинку в шкаф, сложила ткани в пакет, вынесла раскладушку в зал. Галина Петровна ходила по квартире, трогала вещи, открывала шкафы.
— А занавески зачем синие? Мрачно. Надо жёлтые повесить.
Марина промолчала. Андрей тоже.
— И плита у вас грязная. Я почистила. Не благодарите.
Запах чистящего средства стоял такой, что у Марины заслезились глаза. Она открыла окно на кухне и вышла на балкон. Октябрь пах мокрыми листьями и выхлопными газами с проспекта внизу. Холодный воздух обжёг горло, но она стояла и дышала, пока не перестали дрожать руки.
Андрей вышел следом. Встал рядом, облокотился на перила.
— Мариш, она ненадолго.
— Она сказала «пожить».
— Ну мало ли что она сказала. Погостит пару недель и уедет.
— Андрей. Она привезла зимние ботинки.
Он посмотрел на неё. Потом вниз, на парковку, где кто-то сигналил.
— Я поговорю с ней.
— Когда?
— Завтра.
Завтра не случилось. И послезавтра тоже.
На третий день Галина Петровна переставила мебель в «своей» комнате. Письменный стол сдвинула к стене, раскладушку разложила и застелила привезённым из Саратова бельём с вышитыми маками. На подоконник поставила фотографию покойного мужа в деревянной рамке и пластиковую иконку Николая Чудотворца.
Марина пришла с работы, заглянула в комнату и несколько секунд стояла в дверном проёме. Швейной машинки не было видно. Ткани, которые она сложила в пакет, лежали на антресоли в коридоре.
— Галина Петровна, а где моя машинка?
— В кладовке. Она жужжит по вечерам, мне мешает.
Марина работала администратором в стоматологической клинике. Восемь часов улыбок, записей, звонков и пациентов, которые срываются на тебе, потому что боятся бормашины. Швейная машинка была её вечерним выдохом. Единственным местом, где мир замолкал и оставались только руки, нитка и ткань.
Она нашла машинку в кладовке между пылесосом и коробкой с ёлочными игрушками. Достала. Поставила на кухонный стол.
Галина Петровна вышла из комнаты.
— Ты что, здесь шить будешь? На кухне?
— Да.
— А я телевизор смотрю в зале. Будет шумно.
— Кухня далеко от зала.
Свекровь поджала губы. Это выражение лица Марина знала наизусть. Губы в нитку, подбородок чуть вверх, взгляд поверх очков. Означало: я запомню.
Андрей приходил с работы в семь. Он продавал и устанавливал пластиковые окна. Возвращался уставший, пахнущий монтажной пеной и сигаретами, которые курил, хотя Марине говорил, что бросил.
Раньше они ужинали вместе. Она готовила, он мыл посуду, потом они сидели на кухне с телефонами или разговаривали, или молчали, но это было их молчание, тёплое, привычное, как старый плед.
Теперь между ними сидела Галина Петровна.
— Андрюша, ты сутулишься. Выпрями спину.
— Мам.
— Что «мам»? Я мать, я вижу.
— Мариночка, а почему котлеты без чеснока? Я всегда с чесноком делала.
— Мне нравится без чеснока, — ответила Марина.
— Странно. Андрюша любит с чесноком. Правда, Андрюш?
Он жевал и молчал. Марина смотрела на его согнутую над тарелкой спину и думала о том, что человек, которого она любила, превращается в тринадцатилетнего мальчика каждый раз, когда мать входит в комнату.
После ужина Галина Петровна мыла посуду. Не потому что хотела помочь. Потому что Марина, по её мнению, мыла неправильно.
— Ты горячей водой мой. Холодной жир не отходит.
— Я мою горячей.
— Нет, ты мешаешь. Дай я.
И забирала губку.
Марина уходила в ванную, включала воду и стояла, глядя на своё отражение в зеркале. Щёки запали. Синяки под глазами. Ей тридцать пять, а выглядит на сорок. Или свекровь просто хорошо умеет вытаскивать это ощущение, что ты всегда чуть-чуть хуже, чем нужно.
Прошла неделя. Потом вторая.
Галина Петровна записалась в поликлинику по месту жительства сына. Оформила временную регистрацию. Марина узнала об этом случайно, когда нашла бланк на холодильнике под магнитиком из Анапы.
— Андрей.
— М?
— Она оформила регистрацию.
— Ну да, ей надо к врачу.
— Андрей. Временная регистрация. По нашему адресу. Ты подписал?
— Она попросила. Что такого?
— Что такого?
Марина села на край кровати и сцепила пальцы. Ногти впились в ладони, но она не разжала. Сосчитала до десяти. Потом до двадцати.
— Ты хоть понимаешь, что она не собирается уезжать?
— Марин, не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю. Она привезла зимние ботинки, переставила мебель, выкинула мою машинку в кладовку и оформила регистрацию. Это называется «погостить»?
Он лёг на кровать, повернулся к стене.
— Она одна. Ей плохо. Что я должен делать, выгнать мать?
— Я не прошу выгнать. Я прошу поговорить.
— Я поговорю.
— Когда?
Молчание. Потом ровное дыхание. Он уснул. Или притворился.
Марина лежала в темноте и слушала, как за стеной Галина Петровна смотрит телевизор. Звук был негромкий, но достаточный, чтобы сквозь стену просачивались обрывки ток-шоу. Кто-то кричал про алименты. Зрители аплодировали.
На работе Марина рассказала подруге Лене. Та сидела в соседнем кресле за стойкой регистрации и красила ногти прозрачным лаком, хотя начальство это запрещало.
— И что, прям сказала «пожить»?
— Именно так.
— А Андрей?
— Андрей сказал «поговорю». Две недели назад.
Лена подула на ногти.
— Знаешь, у моей тётки была такая история. Свекровь приехала «на месяц». Прожила восемь лет. Тётка развелась.
— Спасибо, Лен. Утешила.
— Я не утешаю. Я говорю: не жди, пока он поговорит. Сама поговори.
— С ней?
— С ним. Жёстко. Один раз. И поставь условие. Иначе через полгода будешь в моём кресле рассказывать уже другую историю.
Марина знала, что Лена права. Знала нутром, тем самым местом под рёбрами, где живут решения, которые ещё не приняты, но уже зреют.
Вечером она приготовила ужин. Борщ. Не потому что свекровь, а потому что Андрей любил борщ по четвергам. Поставила тарелки, разлила по мискам. Галина Петровна пришла, села, попробовала.
— Свёклу надо на тёрке тереть, а не резать. Цвет не тот.
Марина молча ела. Ложка стучала о края миски, и этот звук заполнял кухню, пока никто не говорил.
После ужина она попросила Андрея выйти на балкон.
— Нам нужно поговорить. Не завтра. Сейчас.
Он вздохнул, но вышел. Достал сигарету, покрутил в пальцах.
— Я слушаю.
— Твоя мама живёт у нас три недели. Она не говорит, когда уедет. Она обустроилась. Она решает, как мне мыть посуду, что мне готовить и где мне шить. Это моя квартира тоже, Андрей.
— Наша.
— Наша. Вот именно. Наша, а не её. Я не против помочь ей. Но жить вчетвером, если считать кошку, в двушке пятьдесят четыре метра, когда у неё есть своя квартира в Саратове, я не готова.
Он затянулся. Дым ушёл вверх, к соседскому белью на балконе этажом выше.
— Она боится одна.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Отец умер, она четыре года одна. Подруги разъехались, соседка пьёт. Она звонит мне и плачет по ночам. Что мне делать?
— Предложить ей варианты.
— Какие?
— Пансионат. Хороший, частный. С врачами, с людьми, с прогулками. Или, если она хочет жить рядом, снять ей квартиру. Комнату. Что-то. Но не здесь, Андрей. Не в моей комнате.
Он повернулся.
— Ты серьёзно? Дом престарелых? Для моей матери?
— Я сказала «пансионат».
— Это одно и то же.
— Нет. Не одно.
— Марин, ты вообще себя слышишь? Мать, живого человека, в казённые стены?
— А меня куда? Из собственного дома?
Они стояли на балконе, разделённые метром пустоты и запахом табака. Октябрьский ветер забирался под куртку. Снизу доносились голоса подростков и далёкий стук мяча о площадку.
На следующее утро Галина Петровна приготовила блины. Марина зашла на кухню, и запах растительного масла ударил в нос.
— Садись, Мариночка. Горяченькие.
Свекровь улыбалась. Редкое зрелище. Лицо её, обычно поджатое и настороженное, смягчилось, и Марина вдруг увидела в ней не противника, а женщину, которой страшно. Которая приехала не командовать, а прижаться к единственному, что у неё осталось: к сыну.
Это длилось секунду. Потом Галина Петровна сказала:
— Только на мою сковородку тесто не лей. У тебя руки не под то заточены.
Марина взяла блин, откусила. Горячее тесто обожгло нёбо, и она запила холодной водой.
— Галина Петровна, мы можем поговорить?
— Говори.
— Не сейчас. Вечером. Втроём.
— Что за секреты?
— Не секреты. Просто разговор.
Свекровь посмотрела на неё поверх очков. Подбородок дёрнулся вверх.
— Ну, поговорим.
Весь день на работе Марина репетировала в голове. Не слова, а интонацию. Нельзя кричать. Нельзя плакать. Нельзя обвинять. Нужно говорить так, как говоришь с пациентом, который боится: спокойно, чётко, с уважением к страху.
Лена заметила.
— Ты бледная.
— Сегодня вечером разговор.
— С ней?
— Со всеми.
— Удачи, Мариш.
— Спасибо.
Лена помолчала, потом добавила:
— Только помни: ты не плохая. Ты не злая. Ты просто человек, которому нужно пространство.
Вечер. Кухня. Три чашки чая на столе. Андрей сидел, вертел ложку между пальцами. Галина Петровна выпрямила спину и сложила руки перед собой, как на допросе.
Марина начала.
— Галина Петровна, мы с Андреем вас любим и хотим, чтобы вам было хорошо. Но нам нужно честно обсудить, как дальше жить.
— А что обсуждать? Живём и живём.
— Квартира маленькая. У нас нет гостевой комнаты, а комната, в которой вы сейчас, это моё рабочее место. Я не могу шить уже три недели.
— Подумаешь, шить. Работа у тебя в клинике, а шитьё это баловство.
Андрей положил ложку.
— Мам, для Марины это важно.
— Что важного? Тряпки кромсать?
Марина стиснула зубы. Почувствовала, как напряглись скулы. Сосчитала. Раз, два, три.
— Дело не только в шитье. Дело в том, что это наш дом, и нам нужно договориться о правилах. О сроках. О том, как мы можем вам помочь, не разрушая свою жизнь.
Галина Петровна побледнела.
— Вот как. Я, значит, разрушаю вашу жизнь.
— Я не это сказала.
— Ты именно это сказала. Андрюша, ты слышишь? Она меня выгоняет.
— Никто не выгоняет, — сказал Андрей, но голос его дрогнул, и Марина поняла, что его уже утягивает.
Галина Петровна достала платок. Не заплакала, но платок держала наготове, и Марина подумала: она это умеет. Годами умеет. Не крик, не истерика, а вот это тихое, страдальческое присутствие, от которого сын превращается в виноватого мальчика.
— Я просто хочу быть рядом с сыном. Это преступление?
— Нет, — Марина старалась говорить ровно, хотя горло сжималось. — Но есть варианты, кроме жизни в нашей квартире.
— Какие ещё варианты?
— Можно снять вам квартиру здесь, рядом. В нашем районе. Будете видеться каждый день, но у каждого будет своё пространство.
— На какие деньги? У Андрюши ипотека.
— Мы посчитаем. Есть и другой вариант. Пансионат. Не дом престарелых, а частный пансионат. Я смотрела: есть хорошие, с комнатами, с садом, с врачами.
Тишина.
Потом Галина Петровна встала. Стул проскрежетал по плитке, и этот звук вошёл Марине в виски.
— Вот оно что. В дом престарелых мать сплавить.
— Галина Петровна…
— Ты мне рот не затыкай. Я тебя вижу. С первого дня вижу. Ты моего сына забрала и теперь хочешь, чтобы я исчезла. А Андрюша молчит, потому что ты его приручила.
Она ушла в комнату. Дверь не хлопнула. Закрылась тихо, с щелчком, и от этого щелчка стало хуже, чем от любого крика.
Андрей опустил голову. Потёр шею.
— Ну вот.
— Что «ну вот»?
— Зачем ты про пансионат?
— Потому что это нормальный вариант.
— Для неё это звучит как приговор.
— А для меня жить без своего угла тоже звучит как приговор. Только об этом никто не думает.
Он встал, вышел. Через минуту хлопнула входная дверь. Ушёл курить на лестницу.
Марина осталась на кухне одна. Три чашки на столе. Из двух пили. Её, третья, стояла полная, и чай уже остыл.
Ночью Марина не спала. Лежала и слушала. За стеной было тихо. Ни телевизора, ни шагов. Только один раз, около двух, послышалось что-то похожее на всхлип. Или показалось.
Она думала о своей матери. Вера Ивановна жила в Туле, одна, в трёхкомнатной квартире, которая казалась огромной после смерти отца. Марина звонила ей раз в неделю. Иногда реже. Мать никогда не просила приехать. Говорила: «У тебя своя жизнь». Но в голосе было то самое, что Марина теперь слышала у Галины Петровны. Только мать это прятала, а свекровь нет.
Может, Галина Петровна честнее.
Марина перевернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком и чуть-чуть Андреевым шампунем. Когда-то от этого запаха ей становилось спокойно.
Сейчас не стало.
Утром Андрей ушёл на работу раньше обычного. Без завтрака. Марина слышала, как он одевается в прихожей, стараясь не шуметь. Не зашёл попрощаться.
Галина Петровна вышла к десяти. Молча налила себе чай. Молча намазала хлеб маслом. Молча села.
Марина стояла у плиты, грела кашу для себя. Они были в трёх метрах друг от друга и в разных вселенных.
— Мне шестьдесят семь, — сказала Галина Петровна. Голос был сухой, без вчерашней обиды.
Марина повернулась.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты знаешь цифру. А что за ней, не знаешь.
Свекровь держала кусок хлеба, но не ела. Пальцы были длинные, с выступающими венами, и Марина заметила, что руки чуть дрожат.
— Мне шестьдесят семь, и у меня давление скачет так, что иногда темнеет в глазах, когда встаю. Соседка снизу, Валентина, в прошлом году упала в ванной и пролежала сутки, пока дочь не позвонила и не забеспокоилась. Сутки, Марина. На полу, на холодном кафеле, со сломанной шейкой бедра. А мне и позвонить некому.
Она откусила хлеб. Жевала медленно.
— Я не злая. Я знаю, что тебе кажется, но я не злая. Я просто боюсь.
Марина села напротив. Каша на плите тихо булькала.
— Чего боитесь?
— Умереть одна. Вот так, как Валентина. Лежать на полу и ждать, пока кто-нибудь вспомнит.
В горле что-то сдвинулось. Марина сглотнула. Галина Петровна не плакала. Сидела прямо, подбородок вверх. Но хлеб в руке дрожал.
— Я понимаю, — сказала Марина. И впервые за три недели это было правдой.
— Нет. Ты молодая. Ты поймёшь потом. Когда тебе будет шестьдесят семь и сын женится, и его жена будет смотреть на тебя так, как ты смотришь на меня.
Марина открыла рот и закрыла. Потому что где-то глубоко, в том месте, где живут неприятные правды, она услышала то, что свекровь не сказала: «Ты тоже будешь такой».
Два дня они почти не разговаривали. Андрей приходил, ужинал, уходил в зал смотреть футбол. Галина Петровна сидела в комнате. Марина шила на кухне, но стежки выходили кривыми, и она трижды распарывала один и тот же шов.
На третий день позвонила мама.
— Мариша, как дела?
— Нормально.
— А голос не нормальный.
Марина вышла на балкон, закрыла дверь.
— Мам, к нам свекровь переехала.
Пауза.
— Как переехала?
— Приехала с чемоданом и осталась. Месяц уже.
— И что Андрей?
— Андрей говорит, она мать, она одна, нельзя выгонять.
— А ты?
— А я предложила пансионат, и теперь все на меня смотрят как на чудовище.
Мать помолчала. Марина слышала, как та наливает воду из чайника. Звук привычный, домашний, и от него вдруг захотелось плакать.
— Ты не чудовище, — сказала мать. — Ты человек, который хочет жить в своём доме. Это нормально. Но, Мариша, послушай. Мне тоже шестьдесят три. И мне тоже иногда страшно. Только я тебе не скажу, потому что не хочу быть обузой. А она сказала. Может, это не наглость, а крик.
— И что мне делать?
— Искать решение. Не отказ. Решение, в котором все живые.
Марина стояла на балконе и смотрела на двор. Детская площадка, скамейка, клён с жёлтыми листьями. Старушка выгуливала таксу. Такса тянула поводок к луже, старушка тянула обратно. Обе упорствовали.
Решение пришло не сразу. Оно собиралось по частям, как лоскутное одеяло, из разговоров, из молчания, из того утреннего хлеба, который дрожал в руках свекрови.
Марина начала искать. Не пансионат. И не съёмную квартиру. Кое-что третье.
В их доме, тремя этажами ниже, продавалась однушка. Двадцать восемь метров, кухня шесть, окна во двор. Хозяйка переезжала к дочери в Краснодар и отдавала недорого. По меркам Москвы, конечно, а не по меркам Саратова.
Марина посчитала. Ипотека за их двушку, которую платили вместе, заканчивалась через два года. Если продать квартиру Галины Петровны в Саратове, хватит на первый взнос и ещё останется. Платёж будет небольшой.
Она пришла к Андрею с бумажкой. Карандашом, как чертёж. Цифры, стрелочки, подписи.
— Смотри. Тот же дом, тот же подъезд. Три этажа. Она рядом. Мы рядом. Но у каждого свой дом.
Он смотрел на бумажку.
— Это дорого.
— Посчитай сам.
Он считал. Долго, загибая пальцы, что-то вычёркивая и рисуя заново.
— Если продать саратовскую…
— Да.
— Она не согласится.
— Может, и нет. Но это честный вариант. Не «уходи», а «давай будем рядом, но не друг на друге».
Он отложил бумажку. Потёр шею.
— Дай мне два дня.
В субботу Андрей попросил мать сесть за стол.
Марина не присутствовала. Специально ушла к Лене. Это был их разговор, матери и сына, и она не хотела быть в нём третьей.
У Лены пили вино и молчали. Точнее, Лена говорила, а Марина слушала вполуха, потому что в голове крутилось одно: что он говорит? Что она отвечает? Плачет ли?
В девять Андрей позвонил.
— Приходи.
Она шла через двор и считала шаги. Двести восемнадцать от Лениного подъезда до своего. Поднялась на лифте. Ключ повернулся. В прихожей пахло чем-то тёплым, корицей или ванилью.
Галина Петровна сидела на кухне. Глаза были красные, но спина прямая.
— Мариночка, сядь.
Марина села.
— Андрюша мне всё рассказал. Про квартиру внизу. Про Саратов.
Молчание. Где-то за окном проехала машина с громкой музыкой.
— Я подумала. Ночь не спала, если честно. Ходила по комнате, как дура, и разговаривала с Колиной фотографией.
Она посмотрела на Марину. Прямо. Без защиты, без поднятого подбородка, без очков на кончике носа.
— Я не хочу уезжать от сына. Но я не хочу, чтобы ты уехала от сына тоже. Коля мне однажды сказал: «Галя, ты лезешь, потому что боишься, что без тебя справятся». Я тогда обиделась. А сейчас думаю, он был прав.
— Галина Петровна…
— Подожди. Дай скажу. Мне трудно это говорить, потому что я всю жизнь была сильная. Сильная, громкая, правильная. А сильная, оказывается, не всегда правая.
Марина смотрела на неё и видела не свекровь. Женщину. Шестьдесят семь лет, родинка под левым глазом, руки, которые дрожат, когда держат хлеб.
— Я согласна посмотреть квартиру, — сказала Галина Петровна. — Только если окна не на трассу. У меня от шума голова болит.
Марина кивнула. Горло перехватило, и она просто кивнула. А потом встала, достала чайник и поставила воду.
Они смотрели квартиру в понедельник. Все втроём.
Однушка была маленькая, с голыми стенами и запахом свежей побелки. Окна во двор, третий этаж, на подоконнике стояла банка из-под кофе с засохшим цветком. Кто-то оставил, уезжая.
Галина Петровна прошлась по комнате. Потрогала стену. Открыла и закрыла шкаф. Заглянула в ванную.
— Кран течёт.
— Поменяю, — сказал Андрей.
— И обои эти жёлтые мне не нравятся.
— Переклеим.
Она подошла к окну. Долго смотрела вниз, на ту самую площадку, где старушка выгуливала таксу, на тот самый клён, на ту самую скамейку.
— Колю сюда повешу, — сказала она, кивнув на стену напротив окна. — Чтобы на свет смотрел.
Марина стояла в дверном проёме и сжимала локоть Андрея. Он не убрал руку. Даже чуть прижал к себе.
Переезд занял неделю. Андрей менял кран, клеил обои, собирал мебель с маркетплейса, которую Галина Петровна выбирала три дня, потому что «шкаф без зеркала это не шкаф».
Марина отдала ей занавески. Жёлтые, как свекровь и хотела. Сшила сама, за два вечера, на той самой машинке, которая вернулась на своё место в комнату.
Последним Галина Петровна перенесла фотографию Николая в деревянной рамке и пластиковую иконку. Поставила на подоконник.
— Ну вот, Коля. Новый дом.
И посмотрела на Марину. Долго. Без слов. Потом подошла и положила ладонь ей на плечо. Ладонь была сухая и тёплая.
— Спасибо, что не отступила, — сказала она. Тихо, почти себе.
Марина накрыла её руку своей.
Галина Петровна поднималась к ним на ужин по вторникам и субботам. Приносила блины или пироги с капустой. Критиковала борщ, но уже с порога говорила «вкусно пахнет», и Марина понимала, что это максимум, на который свекровь способна.
Иногда они виделись во дворе. Марина шла с работы, а Галина Петровна сидела на скамейке с соседкой с первого этажа, полной женщиной по имени Рая, и обсуждала сериалы.
— Мариночка! Подойди.
— Здравствуйте.
— Это моя невестка. Швея. Руки золотые.
Марина улыбалась. Не потому что привыкла. Потому что «руки золотые» из уст Галины Петровны значило больше, чем любое «я тебя люблю».
В ноябре выпал первый снег. Марина сидела за машинкой и шила подкладку для зимнего пальто. Заказ от знакомой, плотный бордовый шёлк, приятный на ощупь. Игла входила и выходила ровно, стежок к стежку.
Андрей пришёл с работы, встал в дверях комнаты.
— Мама звонила. Говорит, у неё батарея плохо греет.
— Сходи, посмотри.
— Схожу.
Он ушёл. Тремя этажами ниже. Не в другой город. Не к другой женщине. К матери, которая через пятнадцать минут отпустит его обратно, потому что теперь ей достаточно знать: он рядом.
Марина слушала, как хлопнула дверь, как зашумел лифт. Потом снова тишина. И гудение машинки. И снег за окном, тихий, бесшумный, укрывающий двор белым.
На подоконнике стоял стакан с водой. Она поставила его утром и забыла. Вода была комнатной температуры, прозрачная, спокойная.
Марина протянула руку и сделала глоток.
