В купе поезда «Адлер — Москва» пахло быстрорастворимой лапшой, дешевым освежителем с ароматом «Морской бриз» и чьим-то залежалым дорожным трикотажем. Я смотрела на бегущие за окном серые подмосковные березы и чувствовала, как внутри меня медленно, но верно закипает глухое раздражение.
Командировка в Краснодар выдалась адской. Вместо запланированных пяти дней я отпахала там все восемь. Ноги гудели так, будто я пешком прошла весь путь обратно, а в голове назойливо крутилась одна и та же мысль: «Домой. Только бы доползти до своей постели, залезть под горячий душ и налить кружку нормального, не пакетированного чая».
Я достала телефон. Экран мигнул — 16:42. По расписанию состав прибывал на Павелецкий в половину шестого. На день раньше, чем я планировала изначально.
С Игорем, моим мужем, мы созванивались вчера вечером, но разговор вышел скомканным: у него на работе горели отчеты, он угукал, слушал меня вполоборота, а под конец буркнул, что сегодня задержится доделывать презентацию для руководства.
Светить своим ранним возвращением я не стала — хотелось сделать сюрприз. Глупая, наивная женщина. Знала бы я тогда, какой сюрприз ждет меня саму.
Такси от вокзала до нашей однушки в Черемушках тащилось по пробкам бесконечные полтора часа. Когда я наконец вывалилась из машины с тяжелым чемоданом на колесиках, плечи буквально ломило от усталости. Возле подъезда сидела неизменная соседка со второго этажа. На ее коленях дремал облезлый кот.
— О, Милочка, вернулась? — прошамкала она, провожая меня взглядом. — А у вас там гости, что ли? Шубутная сегодня твоя свекровь, так и бегает туда-сюда. То в магазин, то обратно. С коробками какими-то.
Внутри у меня что-то неприятно екнуло.
— Свекровь? — переспросила я, остановившись у тяжелой железной двери. — Галина Васильевна?
— Ну а кто ж еще. С подружайками своими, видать. Смеются на весь двор, как из подъезда выходят.
Я натянуто улыбнулась, кивнула и зашла в прохладный полумрак подъезда. Внутри меня начала подниматься волна недоумения, плавно переходящая в злость.
Поднимаясь на четвертый этаж на дребезжащем лифте, я пыталась успокоить себя. Ну, может, зашла цветы полить? Хотя какие цветы, у меня только два несчастных суккулента на подоконнике в кухне, которые поливают раз в две недели. Да и соседка сказала про «подружаек».
Я вышла на лестничную клетку. Возле нашей двери стоял густой, плотный запах жареной рыбы и какого-то приторного чесночного соуса. Этот запах я узнала бы из тысячи — фирменный минтай под майонезом в исполнении моей свекрови. У меня от одного этого запаха всегда начиналась легкая тошнота.
Я вставила ключ в замочную скважину, но замок уже был открыт на один оборот. Из-за двери доносился звонкий смех, дребезжание посуды и громкий, уверенный голос Галины Васильевны:
— Да ты не стесняйся, Людочка, бери еще рыбку! Я сама мариновала, сочная получилась. А Милки моей все равно дома нет, она в своих разъездах вечных. Карьеристка, прости господи. Дома неделями не бывает, муж голодный на полуфабрикатах сидит!
Я замерла в полутемном тамбуре, держась за ручку двери. Сердце заколотилось где-то у горла. Лицо мгновенно обдало жаром.
Я толкнула дверь и вошла.
В нашей крошечной прихожей было не протолкнуться. На обувнице, куда я обычно аккуратно складывала ключи и крем для обуви, стояли три чужие сумки из кожзама, пахло чужими резкими духами типа «Красной Москвы» и лаком для волос.
На вешалке висел огромный синий плащ и чей-то цветастый палантин, бесцеремонно задвинув мою любимую кожаную куртку в самый угол, отчего та помялась.
— Добрый вечер, — громко и отчетливо произнесла я, проходя в коридор и со стуком ставя чемодан на ламинат.
В гостиной, которая по совместительству служила нам и спальней, мгновенно воцарилась гробовая тишина. Смех оборвался на полуслове.
Я прошла к дверному проему и остановилась. Картина, представшая перед моими глазами, заставила меня буквально задохнуться от возмущения.
Наш журнальный столик, который мы с Игорем с таким трудом выбирали в Икее и берегли как зеницу ока, был застелен моей лучшей льняной скатертью. Той самой, которую мне подарила мама на свадьбу и которую я доставала только по самым большим праздникам. Сейчас на этой скатерти красовались жирные пятна от соуса. На ней стояли тарелки с остатками еды, полупустая бутылка дешевого полусладкого вина, вазочка с конфетами.
Но самое главное — посуда. Свекровь не поленилась залезть на самую верхнюю полку кухонного гарнитура и достать наш праздничный чешский сервиз. Тонкий фарфор с золотой каемкой, который мы ни разу сами не использовали, потому что боялись разбить. Сейчас из этих чашек ее подруги пили чай, оставляя жирные следы от помады на хрупких краях.
За столом сидели трое: сама Галина Васильевна — в моем домашнем шелковом халате, который мне Игорь подарил на прошлый день рождения (он был ей явно тесен в груди и комично топорщился), ее вечная спутница тетя Люда из соседнего подъезда и какая-то незнакомая мне полная женщина в очках.
— Ой… Милочка… — Галина Васильевна округлила глаза, и чашка в ее руке заметно дрогнула. — А ты чего это? Ты же завтра должна была приехать? Игорь говорил, что в субботу…
Я перевела взгляд с ее лица на свой халат, потом на заляпанную скатерть, потом на чешский фарфор. Внутри меня все дрожало, но я старалась говорить максимально спокойно, хотя голос предательски вибрировал.
— Да, планы изменились. Я вернулась раньше. И, как вижу, очень вовремя.
Подруги свекрови начали суетливо переглядываться. Тетя Люда бочком-бочком стала выбираться из-за стола, на ходу вытирая рот бумажной салфеткой.
— Ой, Галочка, мы, наверное, пойдем… Время-то уже, — забормотала она, избегая смотреть мне в глаза. — Спасибо за гостеприимство. Рыбка чудесная была.
— Да куда вы, девочки, посидите еще! — попыталась сделать хорошую мину при плохой игре свекровь, но ее голос звучал фальшиво и испуганно. Она быстро поднялась, придерживая полы моего халата, который на ней едва сходился. — Мила просто с дороги, устала. Правда, Милочка?
— Да, я очень устала, — ответила я, не двигаясь с места и преграждая выход из комнаты. — И я бы хотела принять душ и лечь спать. В своей квартире.
Женщины засуетились еще сильнее. Они буквально протискивались мимо меня в прихожую, на ходу натягивая куртки и обуваясь. Свекровь крутилась рядом, пытаясь сгладить углы, но выходило только хуже:
— Ой, Людочка, зонтик не забудь… Рая, созвонимся завтра! Милочка, ну ты чего как неродная стоишь? Поздоровалась бы хоть по-человечески с гостями. Люди к нам с открытой душой, а ты как сыч…
Когда за гостями наконец захлопнулась дверь, в квартире повисла тяжелая, звенящая тишина. Свекровь стояла в коридоре, поправляя воротник моего халата, и преувеличенно вздыхала.
— Ну и зачем этот концерт было устраивать? — с ходу пошла она в атаку, решив, что лучшая защита — это нападение. — Перед людьми меня опозорила! Девчонки ко мне в гости пришли, мы сто лет не виделись. У меня дома ремонт, сама знаешь, обои обдирают, пылища, сесть негде. А у вас чисто, просторно. Что в этом такого? Сын мне разрешил!
— Игорь разрешил? — тихо спросила я, разуваясь. Руки у меня мелко дрожали от злости. — Игорь разрешил вам устроить здесь банкет? Застелить мою скатерть, достать сервиз, который мы не трогаем, и… Галина Васильевна, вы почему в моем халате?
Свекровь недовольно дернула плечом и посмотрела на себя в зеркало.
— А что с твоим халатом сделается? Я свое платье домашнее супом облила, когда рыбу раскладывала. Не в грязном же мне перед девочками сидеть! Подумаешь, халат она пожалела для матери мужа. Носишься со своими тряпками как с писаной торбой. Мы его постираем, делов-то.
Я глубоко вздохнула, пытаясь удержать остатки самообладания.
— Галина Васильевна, это моя личная вещь. Это подарок Игоря. И это моя квартира. Вы пришли сюда без моего ведома, привели чужих людей, устроили бардак. Вы даже не спросили!
— Да у кого спрашивать-то, если ты на трубке вечно не доступна! — взорвалась свекровь, повышая голос. — И вообще, не забывайся, милочка! Это квартира моего сына! Он здесь прописан и имеет полное право принимать свою мать тогда, когда считает нужным!
А ты тут хозяйку из себя строишь. Приехала, лица на тебе нет, гостей моих выставила… Тьфу! Твой этот гонор до добра не доведет, помяни мое слово. Игорь терпит-терпит, а потом шею тебе мылить начнет за такое отношение к его матери!
Она демонстративно пошла в комнату, начала шумно собирать со стола грязные тарелки, стуча ими так, что у меня сердце замирало за сохранность чешского фарфора.
— Оставьте посуду, я сама все помою, — сквозь зубы процедила я, заходя в комнату. — И снимите, пожалуйста, мой халат. Прямо сейчас.
Галина Васильевна замерла с тарелкой в руках. На ее лице отразилась такая смесь злобы и искренней обиды, что мне на секунду показалось, будто это я сделала что-то ужасное.
— Ах вот как? — зловеще прошептала она. — Родную мать мужа раздеваешь посреди комнаты? Из дома гонишь? Ну хорошо, Милана. Хорошо. Посмотрим, что тебе Игорь сегодня скажет, когда с работы вернется. Посмотрим, чья правда будет.
Она с силой грохнула тарелку обратно на стол — тонкий фарфор жалобно звякнул, и от края одной из чашек отлетел крошечный, но заметный кусочек. Мое сердце окончательно оборвалось.
Свекровь демонстративно скинула с себя халат, швырнув его прямо на диван, быстро натянула свое трикотажное платье, подхватила сумку и, даже не обувшись толком, шлепая задниками туфель, выскочила из квартиры, с силой грохнув входной дверью так, что задрожали стены.
Я осталась стоять посреди разгромленной комнаты. На диване валялся мой измятый халат, на столе сияла сколом разбитая чашка из свадебного сервиза, а в воздухе стоял удушливый запах жареной рыбы.
В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Игорь».
Я провела пальцем по экрану и прижала трубку к уху.
Даже не успела сказать «привет».
— Мила, ты в своем уме вообще? — вместо приветствия навалился на меня резкий, взвинченный голос мужа. — Мне сейчас мать звонит в слезах! Ее буквально трясет! Ты что там устроила?
Я зажмурилась, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой тяжелый ком.
— Игорь, а она тебе не рассказала, что именно она тут устроила? — тихо спросила я. Мой собственный голос показался мне чужим и хриплым.
— Она пришла посидеть с подругами, потому что у нее дома ремонт! — почти выкрикнул Игорь. — Что в этом криминального? Тебе сложно было проявить хоть каплю уважения к пожилому человеку? Ты зачем ее выставила на улицу? Еще и халат с нее содрала, она мне так и сказала! Ты понимаешь, как это звучит вообще?
В трубке послышался тяжелый вздох мужа. Слышно было, как на заднем плане гудят машины — он ехал за рулем.
— Она была в моем личном шелковом халате, Игорь, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла я. — Который ты мне подарил. Без спроса. Они заляпали мамину свадебную скатерть жиром от рыбы. И они достали наш свадебный чешский сервиз. Твоя мама только что разбила чашку из него.
На том конце провода повисла секундная пауза. Но сочувствия я не дождалась.
— Мила, господи, ну какая же ты мелочная… — с досадой и усталостью выдохнул Игорь. — Ну разбила чашку, это просто посуда! На счастье бьется. Постираешь ты этот халат, ничего с ним не случится. Ты из мухи слона раздуваешь на ровном месте. Мне стыдно за тебя, понимаешь? Стыдно перед матерью.
— А тебе не стыдно, что в твое отсутствие в наш дом приходят чужие люди и роются в наших вещах? — мой голос сорвался на крик. — Это наши личные границы, Игорь! Или у нас их вообще нет?
— Всё, Мила, я за рулем, некогда мне эту истерику слушать. Скоро буду, дома поговорим.
В трубке раздались короткие гудки.
Я медленно опустила руку с телефоном.
В груди пекло от обиды. Самой настоящей, детской и бессильной. Человек, за которого я вышла замуж три года назад, даже не попытался меня выслушать. Для него разбитая чашка и чужая женщина в моей одежде были «мелочью».
Я пошла на кухню.
Нужно было что-то делать с руками, которые продолжали мелко дрожать.
Я достала из шкафчика резиновые перчатки. Набрала в раковину горячую воду, сыпанула чистящего средства.
Каждое движение давалось с трудом, будто я поднимала пудовые гири.
Я оттирала жирные пятна от дешевого майонеза с тарелок чешского сервиза.
Вода стекала по фарфору, а у меня перед глазами стояла ухмылка свекрови.
«Игорь разрешил…»
Действительно ли он разрешил? Или она просто поставила его перед фактом, а он, как обычно, не смог сказать маме «нет»?
Я бережно подняла со стола надколотую чашку. Крошечный кусочек фарфора лежал рядом, похожий на каплю белого слезного воска. Склеить уже не получится — трещина пошла глубоко вниз, до самого донышка.
Дверь прихожей хлопнула ровно в восемь вечера.
Я даже не вышла встречать мужа. Сидела на кухне, обхватив руками остывшую кружку с чаем.
Игорь зашел на кухню, не снимая куртки. Лицо у него было серое, злое. Он бросил ключи на стол — они звякнули прямо рядом с моей кружкой.
— Ну и долго ты будешь сычом сидеть? — спросил он, скрестив руки на груди. — Даже встретить не вышла.
— Я устала с дороги, Игорь, — тихо ответила я, не поднимая глаз. — Я работала восемь дней без выходных. Спала в поезде на боковушке у туалета, потому что других билетов не было. Я просто хотела приехать домой и отдохнуть.
— А дома тебя ждал «кошмар», да? — язвительно хмыкнул он. — Подумаешь, мать чай пришла попить. Ты устроила из этого трагедию шекспировского масштаба. Мать мне сейчас из дома звонила, у нее давление под сто сорок. Ей скорую вызывать хотели! Она плачет, говорит, что больше к нам ни ногой. Ты этого добивалась?
Я подняла голову и посмотрела мужу прямо в глаза.
— Игорь. Твоя мама пришла сюда в мое отсутствие. Она открыла шкаф, достала мой личный халат и надела его. Она пригласила своих подруг. Они сидели здесь, пили алкоголь, топтали в обуви в прихожей. Они разбили вещь, которая мне дорога. И твоя мама прямым текстом заявила мне, что я здесь никто, потому что это квартира ее сына.
— Чья это квартира? Моих родителей. Они дали нам возможность жить здесь бесплатно, чтобы мы не тратили деньги на съем. Они фактически содержат нас в плане жилья. И мать имеет полное право прийти в свою собственную квартиру тогда, когда захочет.
— Эта квартира оформлена на тебя, Игорь, — прошептала я. — Мы живем здесь как семья. Мы вместе делали тут ремонт. Я думала, это наш дом. Наше семейное гнездо.
— Ремонт она делала… — раздраженно отмахнулся муж. — Мила, не путай теплое с мягким. Ремонт — это копейки. А стены — родительские. Мать купила эту площадь. И если она хочет посидеть тут с подругами раз в полгода, ты должна улыбаться и наливать им чай, а не швырять в них халатами и выставлять за дверь!
— Я не швыряла халатом, — слезы наконец брызнули из моих глаз, и я больше не могла их сдерживать. — Она сама его сбросила. Она вела себя по-хамски! Почему ты всегда, в любой ситуации, защищаешь ее, а не меня? Я твоя жена, Игорь!
— Жена, которая не уважает мою семью! — отрезал он. — Ты с самого первого дня к ней свысока относишься. То тебе не так, это не эдак. То она советы глупые дает, то пахнет от нее не так. Да если бы не мои родители, мы бы сейчас впроголодь жили на съёмной окраине! Ты об этом думаешь вообще своим эгоистичным умом?
Я смотрела на него и не узнавала.
Перед парнем, которого я любила, сейчас будто стоял чужой, холодный и бесконечно далекий человек. Человек, который измерял семейную верность и уважение квадратными метрами и первоначальным взносом.
— Значит, так, — тихо сказала я, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Раз уж это квартира твоих родителей, и я здесь никто…
— Мила, не начинай… — поморщился Игорь.
— Нет, я начну! — я резко поднялась со стула. — Если это её дом, и она может приходить сюда в любой момент, спать в моей постели и носить мои вещи, то мне здесь делать нечего.
Игорь хмыкнул, явно не веря моим словам.
— И куда ты пойдешь на ночь глядя? К мамочке своей побежишь жаловаться? Ну давай, беги. Детский сад.
Я молча прошла. Мой дорожный чемодан все еще стоял у стены в прихожей — я даже не успела его разобрать.
Я начала судорожно, со слезами на глазах, скидывать туда свои личные вещи прямо с вешалок. Косметичку, зубную щетку, джинсы.
Игорь стоял в дверях комнаты, скрестив руки на груди, и с циничной улыбкой наблюдал за моими сборами.
— Ну-ну, — процедил он. — Посмотрим, на сколько тебя хватит. Только ключи на тумбочке оставь. Раз уж ты у нас такая гордая и независимая.
Я замерла со свитером в руках. Слова мужа ударили под дых сильнее, чем все обвинения свекрови.
Я смотрела на связку ключей в своей руке.
Тяжелый брелок в виде металлического сердечка, который мы когда-то шутя купили вдвоем, тихо звякнул. На нем висел маленький ключ от почтового ящика, плоский ключ от нижнего замка и длинный, сейфовый — от верхнего.
От двери, которая больше не вела в мой дом.
Медленно, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, я положила связку на край обувницы. Рядом с его грязными ключами от машины.
— Ну и катись, — негромко бросил Игорь мне в спину. — Посмотрим, где ты завтра окажешься. Гордость из всех щелей прет, а сама ведь приползешь. Куда ты денешься-то без меня?
Я не стала отвечать. Просто застегнула молнию чемодана. Этот звук в тишине прихожей прозвучал как выстрел.
Я взялась за ручку, толкнула тяжелую дверь и вышла на темную лестничную клетку.
Дверь за моей спиной закрылась сразу же, без секундного промедления. Щелкнул замок. Игорь даже не вышел проводить меня до лифта.
На улице уже стемнело. Холодный вечерний воздух после душной квартиры моментально обжег заплаканное лицо.
Я катила чемодан по неровному асфальту, колесики глухо стучали на стыках плит. Прохожие удивленно оглядывались на меня — растрепанную, в дорожной куртке, с красными глазами.
Куда идти? К маме?
Мама жила на другом конце города, у нее слабое сердце, и являться к ней среди ночи в таком виде — значит обречь ее на бессонную ночь и пачку валидола. Подругам звонить было стыдно. Рассказывать, что муж выставил меня из-за разбитой чашки и маминого халата?
Я зашла в приложение в телефоне и сняла посуточно крошечную студию на окраине. Безликую, холодную, пропахшую дешевым стиральным порошком и чужой жизнью.
Когда я наконец закрыла за собой дверь съемного жилья, силы окончательно покинули меня. Я села прямо на пол в прихожей, прислонившись спиной к чемодану, и разрыдалась.
Это были слезы не просто обиды, а дикой, опустошающей усталости. Восемь дней тяжелой работы, дорога, а вместо отдыха — коммунальный ад, предательство мужа и осознание того, что три года моей жизни были построены на зыбучем песке.
Следующие два дня прошли как в тумане.
Я заставляла себя ходить на работу, механически выполняла задачи, улыбалась коллегам. Никто из них даже не догадывался, что по вечерам я возвращаюсь в чужую холодную студию, где из моих вещей были только те несколько кофт и джинсов, что я успела схватить в спешке.
Игорь не звонил. Наверное, выдерживал паузу, ждал, когда я «одумаюсь» и приползу извиняться перед его мамой.
На третий день, около семи вечера, телефон наконец ожил. На экране высветилось имя свекрови: «Галина Васильевна».
Я глубоко вздохнула и ответила на звонок.
— Милана? — голос свекрови звучал на удивление мягко, даже как-то елейно. — Ты где пропадаешь-то? Игорь совсем осунулся, ходит как тень. Дома шаром покати, посуда немытая стоит. Вы чего там устроили, молодежь? Набесилась и хватит, возвращайся давай.
Я молчала, слушая ее ровное, спокойное дыхание. Будто не она три дня назад кричала мне в лицо гадости.
— Я тут подумала, — продолжала свекровь, не дождавшись ответа. — Халат твой этот несчастный я постирала. Завтра привезу, чистенький, выглаженный. И чашку склеить можно, у Игоря клей хороший есть, эпоксидный. Не стоит из-за ерунды семью рушить. Возвращайся, приготовь парню ужин. А то он на пельменях одних сидит, желудок испортит.
— Галина Васильевна, — тихо перебила я ее. — Я не вернусь.
— Это еще почему? — тон свекрови мгновенно изменился, в нем снова прорезались металлические нотки. — Ишь ты, какая цаца! Я к ней по-хорошему, с миром звоню, а она нос воротит!
— Потому что это ваша квартира, Галина Васильевна, — спокойно сказала я. — Вы сами мне это сказали. И Игорь подтвердил. Живите там сами. Склеивайте чашки, носите мой халат. А у меня больше нет мужа.
Я повесила трубку и заблокировала ее номер.
Не прошло и десяти минут, как экран телефона снова загорелся. На этот раз звонил Игорь. Видимо, Галина Васильевна сразу же перенабрала любимому сыну и в красках расписала мой «бунт».
Я неохотно приняла вызов.
— Мила, ты с ума сошла? — Ты где вообще находишься? Адрес говори быстро, я сейчас приеду!
— Не надо никуда ехать, Игорь, уже поздно, — устало ответила я. — И адрес я тебе не скажу. Я не хочу устраивать ночные сцены.
— Я всё равно тебя найду! — рявкнул он. — Говори адрес, мы должны поговорить нормально, лицом к лицу. Без твоих этих глупых истерик и пряток.
Я тяжело вздохнула. Прятаться вечно действительно не было смысла. Рано или поздно нам всё равно пришлось бы встретиться, чтобы расставить все точки над «ы».
— Хорошо, — сказала я и продиктовала ему адрес моей временной студии. — Но не сегодня. Я слишком устала после командировки и этих разборок. Приезжай завтра после работы.
Он ничего не ответил и просто сбросил звонок.
Весь следующий день на работе я провела как на иголках. Ошибалась в простых отчетах, пила чашку за чашкой безвкусный офисный кофе и всё время прокручивала в голове предстоящий разговор.
Вечером, едва я успела вернуться в свою временную конуру и поставить чайник, в дверь нетерпеливо и громко постучали.
Я открыла. На пороге стоял Игорь.
Он выглядел действительно неважно: мятая куртка, заношенная рубашка, на лице — темная трехдневная щетина и усталые, злые глаза. Видимо, эти дни дались ему не так просто, как он пытался показать матери.
— Мила, ну хорош, — выдохнул он с порога, даже не поздоровавшись, и попытался протиснуться внутрь студии. — Поиграла в независимость и хватит. Собирай вещи, поехали домой. Я за тобой.
— Я не поеду, Игорь.
— Мил, ну ты чего? Из-за глупости такой разводиться? Да, я погорячился. Мать тоже хороша, перегнула палку. Но она ведь сама тебе вчера позвонила! Извинилась фактически! Чего тебе еще надо? Чтобы она на коленях перед тобой ползала?
— Мне надо было, чтобы мой муж защитил меня, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — В тот вечер мне нужно было только одно: чтобы ты обнял меня и сказал, что наш дом — это наша крепость. И что никто, даже твоя мама, не имеет права приходить туда без спроса и трогать наши вещи.
Игорь раздраженно взъерошил волосы.
— Мила, ну ты же взрослая девочка! Ну как ты не понимаешь? Мать дала нам квартиру. Без нее мы бы сейчас половину моей зарплаты отдавали за аренду вот такого же клоповника, как этот! Ты понимаешь, сколько это денег?
— Понимаю, — кивнула я. — Теперь очень хорошо понимаю. Оказывается, у твоей любви и у твоей защиты есть вполне конкретная цена. Стоимость аренды однушки в Черемушках. Если цена твоего мужского слова — это бесплатные квадратные метры, то мне такой муж не нужен.
— Да ты дура! — со злостью бросил Игорь, теряя остатки терпения. — Дура гордая! Посмотрим, как ты запоешь, когда за эту конуру платить сама будешь! Тоже гордость свою в карман прятать будешь?
— Я буду ходить в квартиру, которую заработаю сама, — ответила я. — Пусть маленькую, пусть в ипотеку на тридцать лет. Но там никто не наденет мой халат без спроса и не скажет, что я здесь никто.
Игорь долго стоял на лестничной площадке, тяжело дыша и глядя на меня со злостью и каким-то удивлением. Будто впервые в жизни увидел перед собой не покладистую девочку, готовую терпеть любые обиды ради «мира в семье», а взрослого, принявшего решение человека.
— Ну и дура, — повторил он тише, развернулся и пошел к лифту.
Я закрыла дверь.
В комнате было тихо. Тихо и пусто. Но на душе впервые за эти долгие, мучительные дни стало удивительно легко.
Я подошла к окну. На улице зажигались вечерние фонари, машины стояли в бесконечных пробках, люди спешили домой.
Я посмотрела на свой чемодан, сиротливо стоящий в углу.
Впереди меня ждал тяжелый бракоразводный процесс, раздел того немногого имущества, что мы успели нажить, бесконечные разговоры с родственниками и поиск постоянного жилья. Будет трудно.
Но, по крайней мере, теперь я точно знала: в моем новом доме больше никогда не будет чужих окон. И чужих правил.
Я улыбнулась своему отражению в стекле, заварила себе крепкий чай в простой белой кружке без всяких золотых каемок и сделала первый глоток.
Это был вкус моей новой, трудной, но абсолютно свободной жизни.
