Лифт не работал вторую неделю. Поднимаясь на пятый, Вера останавливалась на площадке между третьим и четвёртым, переводила дыхание и смотрела в окно. Там, внизу, двор как на ладони: качели, песочница, бабки на лавочках. Обычная картина, которая всегда успокаивала. Сегодня не помогало.
Сумка с продуктами резала пальцы. Перехватила поудобнее, толкнула дверь подъезда, начала подниматься. На втором этаже кто-то вынес на лестницу старый ковёр — серый, в рыжих пятнах, пахло пылью и кошками. Обогнула его, прижимаясь к стене.
Квартира встретила тишиной. Олег ещё не вернулся, Слава сидел в своей комнате, слышно было, как стучит клавиатура — сын делал уроки или играл, Вера перестала различать. Прошла на кухню, поставила пакеты на стол, принялась раскладывать покупки. Молоко в холодильник, хлеб в хлебницу, яйца на нижнюю полку. Руки работали сами, голова — отдельно.
Зазвонил телефон. Мама. Сняла трубку, прижала плечом к уху, продолжая разбирать пакеты.
— Ну что, звонила?
— Нет, мам.
— А ты сама?
— Нет.
— Вера, ты не можешь вечно молчать. Она твоя свекровь, бабушка Славы. Это не дело.
— Я знаю.
— А если обиделась?
— Она не обиделась, мам. Сказала, что я плохая хозяйка, плохая мать, Олег пожалеет, что женился. Это не обида.
В трубке повисла пауза. Вера слышала, как мама дышит — тяжело, с присвистом.
— Вера, ты преувеличиваешь. Пожилой человек, ей тяжело.
— Пришла без звонка. Стояла в прихожей и кричала. Слава слышал. Вышел, посмотрел на неё, на меня. Закрылся в комнате.
— А Олег?
— Сказал: «Мам, ну зачем ты?» — и ушёл на кухню. Всегда так делает.
— Вера, подумай, что будет, если поссоритесь окончательно. Олег будет выбирать.
— Он уже выбрал, мам. Не сказал ей ни слова. Просто стоял и молчал.
Мама вздохнула. Вера знала этот вздох — разговор закончен, мама не знает, что сказать, будет переживать, но не покажет вида. Попрощалась, положила трубку, села на табуретку.
На столе остался последний пакет. Соль. Поставила пачку в шкафчик, где стояла всегда, рядом с перцем и лавровым листом. Потом открыла снова, переставила на среднюю полку. Закрыла. Открыла. Снова на место.
Она делала это уже несколько дней — переставляла вещи, меняла местами предметы, перекладывала бельё в шкафу. Словно могла изменить что-то внутри, если сдвинуть что-то снаружи.
Олег пришёл в девять. Вера слышала, как раздевается в прихожей, ставит портфель на тумбочку. Зашёл на кухню, поцеловал в макушку, сел напротив.
— Ужин есть?
— Сейчас разогрею.
Встала, включила плиту, поставила кастрюлю. Спиной чувствовала его взгляд — тот самый, когда хочет что-то сказать, но не знает как. Ждала. Молчал.
— Завтра мама придёт, — сказал наконец. — За вещами. Сказала, что больше не переступит порог этого дома.
Вера не обернулась. Смотрела, как закипает суп, пузырьки поднимаются со дна, лопаются на поверхности.
— Пусть приходит, — ответила. — Соберу.
— Хочет поговорить с тобой.
— О чём?
— Не знаю. Сказала, нужно тебе кое-что сказать.
Вера повернулась. Олег сидел за столом, смотрел на руки. Всегда так делал, когда говорил о матери — на руки, на стол, в окно, куда угодно, только не в глаза.
— Олег, что хочет сказать?
— Не сказала.
Сняла кастрюлю с плиты, разлила суп по тарелкам. Олег взял ложку, помешал, подул. Ел аккуратно, не спеша. Будто ничего не случилось.
Утром проснулась раньше всех. Слава ещё спал, Олег тоже. Вера вышла на кухню, заварила чай, села у окна. Серо, собирался дождь. Внизу гуляли бабки с собаками, кто-то вёз коляску.
Собрала вещи за час. Платья, кофты, тапочки — свекровь оставляла здесь, когда приезжала на лето. Сложила всё в сумку, проверила карманы. Нашла пакет с лекарствами — свекровь всегда забывала, говорила, что это «лишнее». Положила в сумку, достала, положила сверху.
Слава вышел в коридор, когда она уже завязывала сумку.
— Мам, бабушка придёт?
— Да.
— Будет кричать?
— Не знаю.
Помолчал. Подошёл, обнял за плечи. Уже почти одного роста, тринадцать лет — переходный возраст, голос ломался, коленки торчали из джинсов. Вера чувствовала, как дрожит.
— Мам, я с тобой.
— Спасибо, сынок. Иди собирайся.
Он ушёл, а она осталась в коридоре, прижимая к груди сумку с чужими вещами. Внутри пусто. Не боль, не злость, не страх — пустота. Будто уже пережила всё, что могла, теперь осталось только дождаться.
Свекровь пришла ровно в десять. Стук требовательный, два удара, пауза, ещё два. Вера открыла. Вера Петровна стояла на пороге — накрашенная, причёсанная, в новом пальто. За спиной лестница, тётя Галя с четвёртого этажа выглянула и спряталась.
— Здравствуйте.
— Здравствуй. За вещами.
— Собрала.
Протянула сумку. Свекровь взяла, заглянула внутрь, пересчитала пакеты.
— Тут не всё. Где тапки?
— В сумке.
— Какие-то не те. Другие были.
— Эти, которые оставили.
— Халат?
— В стирке. Ещё влажный. Принесу, когда высохнет.
— Не надо. Заберу потом.
Переступила порог. Не спросила, можно ли, просто зашла, прошла в гостиную, села на диван. Вера стояла в дверях. Свекровь смотрела прямо, внимательно.
— Садись, — сказала. — Поговорим.
Села на краешек стула напротив. Свекровь положила руки на колени, сцепила пальцы.
— Вера, я люблю своего сына. Растила одна, без мужа. Он заслуживает хорошей жизни. Должна понимать.
— Понимаю.
— Ты не даёшь ему того, что заслуживает. В доме беспорядок, не работаешь, Слава учится плохо. Думаешь, не вижу? Прихожу — вижу.
Вера молчала. Знала, что беспорядка нет — убиралась каждый день, работала из дома корректором, Слава учился на четвёрки. Знала и другое — свекровь не хотела видеть.
— Хочу, чтобы ты ушла, — сказала свекровь. — Выметайся из квартиры моего сына.
Вера посмотрела в окно. Внизу всё так же гуляли бабки, качались качели. Серая туча накрывала двор, становилось темнее. Квартира была их — купили вместе, в ипотеку, платили оба, ремонт делали вместе. Но спорить не хотелось.
— Это его квартира, — повторила свекровь. — Ты только живёшь. Если скажу ему, попросит уйти.
— Вы уже сказали ему, — ответила Вера. — В прошлый раз. Не попросил.
Свекровь замолчала. Пальцы сжались сильнее, побелели костяшки.
— Тогда скажу по-другому. Славе будет лучше без тебя. Плохо на него влияешь.
— Не сделаете.
— Почему?
— Потому что Слава меня любит. И Олег. Можете приходить и кричать, говорить, что я плохая, но они останутся.
Свекровь поднялась, поправила пальто, взяла сумку.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала. — Думаешь, сильнее? Я растила его одна. Я дала ему всё. Я имею право.
Повернулась к двери. Вера не вставала, не провожала. Слышала, как хлопнула дверь, затихли шаги на лестнице. Потом зазвенел лифт.
Сидела и смотрела на пустой стул. На нём осталась вмятина от свекровиных рук. Встала, подошла к окну. Внизу свекровь выходила из подъезда с сумкой, шла быстро, мелко перебирая ногами. Вера вдруг увидела, какая она маленькая, сгорбленная, с седыми корнями, которые не закрасила. Женщина, которая боялась потерять сына.
Отошла от окна. Прошла на кухню, открыла шкафчик. Соль стояла на месте. Взяла пачку, переставила на среднюю полку. Потом снова на место.
Зашёл Олег. Работал из дома, был в кабинете. Наверное, слышал. Стоял в дверях, смотрел.
— Вера, я слышал.
— Да.
— Ты не уйдёшь.
— Нет.
Подошёл, положил руки на плечи. Она не отстранилась, но и не придвинулась.
— Не хочу, чтобы уходила. Знаю, мама не права. Но она моя мама. Не могу прогнать.
— Ты не гонишь. Молчишь.
Убрал руки, шагнул назад. Вера повернулась к нему.
— Что выберешь, Олег?
— Не надо.
— Это не ультиматум. Вопрос.
Молчал. Искал слова, которые устроили бы всех. Таких не было.
— Ты не можешь выбрать, — сказала она. — Потому что она — мама, а я — жена. Думаешь, выберешь меня — предашь её. А если её — потеряешь меня.
Кивнул. Еле заметно.
— Не хочу тебя терять.
— Тогда перестань молчать. Скажи ей, что я остаюсь. Что это наш дом. Что не имеет права приходить и кричать. Скажи.
— Не могу.
— Не можешь или не хочешь?
Снова замолчал. Вера ждала, слышала, как тикают часы в гостиной. Слава за стеной наверняка тоже ждал.
— Вера, дай мне время.
— Сколько?
— Не знаю.
Взяла пачку соли, поставила обратно. Провела пальцем по краю полки, стёрла пыль, которой там не было. Повернулась, вышла.
В прихожей стоял Слава. Смотрел на неё, в глазах — что-то взрослое, тяжёлое.
— Мам, я слышал всё.
— Я знаю.
— Папа трус.
Вера хотела сказать, что не надо, что он не трус, что ему просто тяжело. Не сказала.
— Собирайся в школу, опоздаешь.
Он ушёл, а она осталась в прихожей. Смотрела на дверь, на крючки, на тумбочку. На ней лежала перчатка — свекровь забыла. Маленькая, чёрная. Взяла, хотела выбросить. Не стала. Положила обратно.
Открыла дверь, вышла на площадку. Села на ступеньку — туда, где сидела, когда не могла дышать. Лестница холодная, пахло пылью и ковром, который так и лежал на втором этаже.
Соседка с третьего вышла с собакой, увидела Веру, покачала головой.
— Опять свекровь?
— Опять.
— Держись. У самой такая была. Три года терпела, пока муж не сказал: или она, или я. Выбрал меня. И знаешь, мир не рухнул.
Вера кивнула. Соседка ушла, стало тихо.
Сидела на лестнице и думала. Соль на столе — маленькая, белая — не изменит ничего. Можно переставлять хоть сто раз, хоть выбросить — всё останется. Изменить надо что-то другое. То, что внутри. То, что отодвигала, ставила на место, перекладывала.
Встала, вошла в квартиру. Слава уже ушёл, Олег в гостиной, смотрел телевизор. Прошла мимо, не глядя. Зашла в спальню, закрыла дверь.
Достала телефон. Набрала номер.
— Алло, мам? Можно я приеду к вам со Славой на неделю? Просто побыть.
Мама молчала. Потом сказала:
— Конечно, дочка. Приезжайте.
Вера положила трубку. Села на кровать, посмотрела в окно. Дождь наконец пошёл, крупные капли стучали по стеклу. Встала, открыла шкаф, начала собирать вещи.
