Алина вернулась домой поздно, но с лёгким сердцем. В прихожей её встретил Кирилл, забирая из рук пакеты и стягивая с неё пальто. Она улыбнулась ему устало.
— Ты сегодня прямо светишься, — заметил Кирилл. — Родителям опять что-то организовала?
— Оплатила им путёвку. Две недели на побережье, — призналась Алина, разуваясь. — Отец давно мечтал, а мать всё отнекивалась, мол, дорого.
— И правильно сделала, — кивнул он. — Твои деньги, твоё решение. Я в это даже лезть не хочу.
— Спасибо, что ты вообще ни разу мне не сказал ни слова поперёк, — тихо ответила она. — Знаешь, у некоторых мужей из-за такого войны начинаются.
Кирилл рассмеялся и понёс пакеты на кухню. Он всегда умел разрядить тяжёлый вечер парой лёгких фраз. Алина шла следом, чувствуя, как отпускает напряжение целого дня.
— Ты, между прочим, зарабатываешь в три раза больше меня, — сказал он, доставая продукты. — И при этом никогда мне этим в лицо не тыкала. За одно это тебе памятник надо ставить.
— Мне не нужен памятник, — фыркнула она. — Мне нужен нормальный ужин и чтобы ты не сжёг сковородку.
— Обижаешь. Я почти профессионал, — он подмигнул. — Ну, если считать профессией умение довести яичницу до состояния угля.
Они устроились ужинать, и разговор потёк спокойно, как всегда. Алина рассказывала про родителей, про то, как отец расчувствовался, когда узнал про путёвку. Кирилл слушал, подперев щёку рукой, и вставлял свои шутки в самых неожиданных местах.
— Ты знаешь, — сказала она, — я ведь никогда из семейного бюджета ни копейки на них не брала. Всё со своего.
— А я и не сомневался, — пожал плечами он. — Ты человек честный до занудства. Иногда даже слишком.
— Это плохо?
— Это идеально. Просто иногда с тобой скучно спорить, ты всегда права.
Она бросила в него салфеткой, и он ловко увернулся. Вечер закончился смехом, и никому из них тогда и в голову не пришло, что именно эта путёвка станет искрой большого пожара.
Через несколько дней Кирилл вернулся домой хмурый, чего с ним почти не случалось. Он долго ходил по кухне, что-то обдумывая, пока Алина не окликнула его.
— Выкладывай, — сказала она. — У тебя лицо человека, который проглотил лимон и делает вид, что это конфета.
— Мать звонила, — вздохнул Кирилл. — Ей твои родители всё рассказали. Про путёвку.
— И что? — Алина подняла бровь. — Обзавидовалась?
— Хуже, — он потёр шею. — Она требует, чтобы я ей организовал такой же отдых. Причём с претензией. Мол, раз у нас общий бюджет, значит, помощь родителям должна делиться поровну.
Алина медленно поставила чашку на стол. Она несколько секунд молчала, а потом заговорила спокойно, без злости.
— Кирилл, я содержу своих родителей на свои деньги. Не на твои, не на общие. На те, что я заработала.
— Я это знаю, — торопливо ответил он. — Я ей ровно так и сказал.
— И что она?
— Начала кричать, что я её предал. Что я «продался чужой семье». Дословно.
Алина усмехнулась, но глаза остались холодными. Она встала, подошла к окну, но смотреть в него не стала — просто оперлась о подоконник.
— Слушай, я не против помогать людям, — сказала она наконец. — Но я не нанималась спонсировать капризы. Если твоей матери хочется на море — пусть. Но не за мой счёт.
— Я и не прошу, — Кирилл поднял руки. — Ты меня вообще не за того держишь.
— Я держу тебя за нормального мужика, — отрезала она. — Который умеет отличить любовь к матери от банального вымогательства.
Он невольно улыбнулся её формулировке. Даже в раздражении она умела говорить так, что хотелось записывать.
— Жадность обедняет того, кто ею одержим, — вдруг сказала Алина. — Твоя мать сейчас именно себя обкрадывает. Только пока этого не понимает.
— Красиво, — кивнул Кирилл. — И, к сожалению, точно.
— Так вот, — продолжила она, — если ей нужен санаторий, пусть ты сам ищешь на это деньги. Я мешать не стану. Но и участвовать — тоже.
— Справедливо, — согласился он. — Более чем.
Разговор закончился без ссоры, но осадок остался. Кирилл понимал, что мать так просто не отступит. И он оказался прав куда быстрее, чем хотел бы.
*
Звонки от Валентины Петровны посыпались один за другим. Она звонила утром, днём, поздно вечером, и каждый разговор превращался в допрос с обвинениями.
— Ну что, нашёл деньги? — начинала она без приветствия. — Или так и будешь на диване лежать, бездельник?
— Здравствуй, — отвечал Кирилл. — Я ищу подработку. Но с ходу нормального варианта нет.
— Ищет он! — взвивался голос в трубке. — Мать твоя, между прочим, здоровье гробила, а ты мне даже на паршивый пансионат наскрести не можешь!
— Я стараюсь, — говорил он. — Но у меня нет волшебной кнопки, которая печатает деньги.
— Зато у твоей кралечки эта кнопка, видать, есть! — визжала мать. — Родителям своим и путёвки, и тряпки, и продукты! А твоя родная мать пусть на лавочке сидит, да?
— Она тратит своё, — терпеливо повторял Кирилл. — Это её право.
— Право! — Валентина Петровна почти захлёбывалась. — А у меня, значит, прав нет? Теперь мне какая-то приблуда указывает, кому и сколько давать?
— Не смей так о ней говорить, — голос Кирилла стал жёстче.
— А как мне о ней говорить?! — заорала мать. — Она тебя вокруг пальца обвела! Ты под каблуком сидишь и рад! Тьфу!
Кирилл слушал, как она захлёбывается собственными словами, и чувствовал, что внутри поднимается злость. Но он держался, потому что ещё верил — можно достучаться. Хотя бы попытаться.
— Мам, — сказал он тише. — Давай я приеду, поговорим спокойно.
— Не нужны мне твои разговоры! — отрезала она. — Мне деньги нужны! Как у сватов твоих! Они, вон, на курортах жируют, а я тут прозябаю!
— Никто не жирует, — возразил он. — Ты сама себя накручиваешь.
— Иди работать в такси по ночам! — рявкнула мать. — Крутил бы баранку, а не рассуждал! Мужик ты или тряпка половая?!
Он молчал. В трубке слышалось её тяжёлое дыхание, полное праведного, как ей казалось, гнева.
— Молчишь? — торжествующе спросила она. — То-то же. Слабак ты, весь в отца пошёл.
Кирилл нажал на отбой, не прощаясь. Руки сами сжались, но он заставил себя разжать пальцы.
*
Несколько недель он честно искал дополнительный заработок. Соглашался на разовые заказы, брался за то, чего раньше не касался, возвращался домой измотанный. Алина смотрела на всё это молча, но с тревогой.
— Ты себя загонишь, — сказала она однажды. — Ради чего? Чтобы она успокоилась? Она не успокоится.
— Знаю, — глухо ответил Кирилл. — Но я должен был хотя бы попробовать. Чтоб потом себе не врать.
— Попробовал, — мягко сказала Алина. — Теперь остановись.
Он не успел ответить — снова зазвонил телефон. На экране высветилось имя матери. Кирилл поставил на громкую связь, сам не зная зачем.
— Ну?! — раздался знакомый визг. — Сколько собрал? Или всё ей на новые сапоги ушло?
— Мам, я работал почти без выходных, — сказал он. — И знаешь что? Я устал от этого цирка.
— Цирка?! — задохнулась она. — Это я тебе цирк устраиваю, паразит неблагодарный?! Я тебя родила, а ты мне тут концерты закатываешь!
— Ты меня родила не для того, чтобы я всю жизнь оплачивал твои капризы, — жёстко ответил Кирилл. — Я тебе не банкомат.
— Ах ты дрянь такая! — сорвалась Валентина Петровна. — Значит, чужим людям — всё, а матери — шиш?! Да чтоб ты знал, я тебя прокляну!
— Проклинай, — холодно сказал он. — Только громче, а то плохо слышно.
Алина стояла рядом, и молча наблюдала. Она не вмешивалась — это была не её война, и она это понимала.
— Ты… ты весь в свою жёнушку! — вопила мать, и было слышно, как она захлёбывается словами. — Она из тебя тряпку сделала! Была бы у тебя нормальная жена, ты бы мать уважал!
— У меня нормальная жена, — отчеканил Кирилл. — Лучшая. А вот с матерью мне, видимо, не так повезло.
Трубка на секунду замолчала. А потом раздался новый поток — злой, липкий, полный обиды и жадности.
— Да как ты смеешь! — кричала она. — Я на тебя жизнь положила! А ты за юбку спрятался! Бесхребетный! Слабак! В такси бы шёл, а не ныл!
— Всё, — тихо сказал Кирилл. — Хватит.
— Что «хватит»?! — не унималась она. — Ты у меня попляшешь! Я всем расскажу, какого сыночка вырастила!
Он не стал больше слушать. Просто нажал отбой и отключил звук. Экран продолжал вспыхивать её именем, но Кирилл смотрел на него совершенно спокойно.
— Ну вот и всё, — сказал он Алине. — Я больше не буду искать способы ей угодить.
— Ты уверен?
— Абсолютно, — кивнул он. — Знаешь, есть предел, за которым терпение перестаёт быть добродетелью. Я до него дошёл.
*
С того вечера Кирилл принял холодное решение. Он оставил матери только оплату лекарств и самой необходимой одежды — от всего остального отказался. Никаких санаториев, никаких путёвок, никаких подарков «чтобы не хуже, чем у сватов».
Валентина Петровна ещё долго звонила, но он не брал трубку. Она писала гневные сообщения, но ответом было молчание. Она пыталась передавать через общих знакомых, что «умирает от обиды», но и это не действовало.
— Он что, совсем от рук отбился? — жаловалась она соседке. — Родную мать бросил! Из-за бабы своей!
— Так может, зря вы так на него? — осторожно замечала соседка. — Он ведь помогал.
— Помогал! — фыркала Валентина Петровна. — Копейки! А мне полноценный отдых положен, как людям!
Но копейки закончились ровно там, где она сама провела черту. Деньги на лекарства приходили вовремя, на одежду — по сезону, а всё остальное осталось лишь в её раздражённых фантазиях.
Прошли месяцы. Валентина Петровна сидела одна на кухне, перебирая в памяти телефонные разговоры. Она набирала сына снова и снова, но слышала только длинные гудки в пустоту.
— Ну возьми же трубку, — бормотала она, снова нажимая на вызов. — Ну что тебе стоит, а?
Гудки обрывались автоответчиком. Она отбрасывала телефон, потом снова хватала его. Ей казалось, что стоит ему услышать её голос — и всё вернётся.
— Может, ещё позвонит, — уговаривала она себя. — Отойдёт, остынет и позвонит. Он же сын.
Но он не звонил. И сваты, которых она так ненавидела за их путёвки, ездили отдыхать по-прежнему — на деньги своей дочери, которая их любила просто так, без счетов и упрёков.
— Дура я, дура, — прошептала однажды Валентина Петровна, глядя в потухший экран. — Ну зачем я так? Зачем требовала, орала?
Она вспоминала, каким мягким был сын в самом начале, как предлагал приехать, поговорить, всё уладить. А она гнала его, оскорбляла, называла слабаком и тряпкой. И теперь эти слова возвращались к ней эхом в пустой кухне.
— Было же всё, — говорила она в никуда. — Помогал ведь, заботился. Позвонить стоило только — приезжал. А я сама, своим языком…
Она сжимала телефон, словно он мог вернуть ей то, что она выбросила ради жадности и уязвлённого самолюбия. Но экран молчал, и в этом молчании не было ни капли жалости.
— Как же так вышло, — шептала Валентина Петровна, снова и снова тыкая в имя сына, которое больше никогда ей не ответит. — Всё ведь имела. Всё сама потеряла. Ну как же так, как же так…
