Сыр пригорел намертво.
Ирина скребла противень пластиковой лопаткой, лопатка гнулась и щёлкала, а чёрная корка держалась так, будто её припаяли. Пахло горелым и лимонным средством для посуды. За окном шёл мокрый снег — в конце марта он всегда шёл именно так, косо и без энтузиазма, будто ему самому уже надоело.
— Мам, а можно я не буду доедать?
Соня сидела за столом, подперев щёку кулаком, и возила вилкой по тарелке, выстраивая из картошки маленький забор.
— Три куска.
— Два.
— Три.
— Ма-ам.
— Соня.
Дочь вздохнула так тяжело, как умеют вздыхать только девятилетние, и начала есть. На рукаве у неё была засохшая гуашь, зелёная, полосой — в художке сегодня рисовали натюрморт, и, судя по рукаву, рисовали от души.
В прихожей щёлкнул замок. Два оборота, потом третий, который не нужен, но Костя всегда делал третий — привычка с той квартиры, где замок заедал.
— Ужин ещё живой? — крикнул он из коридора.
— Живой. Наполовину.
Он вошёл на кухню, не сняв куртку до конца — один рукав висел, — держа в руке телефон и ключи, и всё это положил на стол рядом с хлебницей. Телефон лёг экраном вверх. Это Ирина заметила потом, задним числом, как замечают вещи, которые ничего не значили ровно до той минуты, пока не начали значить всё.
— Соня, ты почему в куртке ела? — спросил он.
— Я не в куртке. Это кофта.
— Это куртка.
— Это кофта, пап. С капюшоном.
— Убедила.
Он потрепал её по макушке, стянул наконец свою куртку, унёс в коридор, вернулся уже без неё, в носках, один из которых был серый, а второй чёрный. Ирина видела эти носки каждое утро в стиральной машине и каждый раз думала, что надо купить одинаковых. Десять лет думала.
— Я в душ, — сказал Костя. — На объекте бетон возили, я весь в этой пыли.
— Ешь сначала.
— Помоюсь и поем.
Он ушёл. Зашумела вода — сначала громко, потом ровно, потом стало слышно, как он что-то мычит под нос, не попадая ни в одну известную мелодию.
Ирина домыла противень, поставила его сушиться ребром, вытерла руки. Соня доела свои три куска, показала пустую тарелку как справку и убежала.
И тогда телефон на столе засветился.
Она даже не повернулась специально. Просто экран вспыхнул в углу зрения, и глаз сам поймал движение — так ловят падающую с полки банку, не думая.
«Лена Риэлтор».
«Костя, по срокам всё горит. Задаток за ту квартиру внесён. Если сорвётся — деньги сгорят. Она подпишет или нет?»
Экран погас.
Ирина стояла с полотенцем в руках и смотрела на чёрный прямоугольник. В голове было пусто и очень аккуратно, как в комнате, из которой вынесли мебель.
Кто — она? Что подпишет?
Экран вспыхнул снова.
«И перестань уже тянуть. Я так больше не могу, Костя. Честное слово.»
И через секунду, третьим:
«Целую.»
Вода в ванной шумела ровно.
Ирина положила полотенце на край мойки. Достала свой телефон из кармана халата, открыла камеру и сфотографировала экран — все три сообщения были ещё видны, одно под другим, как строчки в описи. Руки не дрожали. Это её потом удивило больше всего: руки совершенно не дрожали, она даже приблизила, чтобы буквы вышли чётко.
Потом она убрала телефон в карман, взяла тряпку и протёрла стол вокруг чужого телефона, не сдвинув его ни на сантиметр.
Вода стихла.
— Ир, у нас полотенца закончились! — крикнул Костя.
— В шкафу, вторая полка.
— Тут только детское!
— Значит, вторая полка снизу.
Он вышел через минуту, в трениках, с мокрой головой, вытираясь Сониным полотенцем с жирафом. Сел за стол, придвинул тарелку.
— Пересолила?
— Не знаю. Попробуй.
Он попробовал.
— Нормально. — Взял телефон, посмотрел на экран. Ирина стояла к нему спиной, у плиты, и мыла ковш, который был уже чистым. — М-м.
— Что?
— Да ничего. По работе.
— А.
Он что-то напечатал, быстро, одним пальцем. Потом положил телефон экраном вниз.
— Слушай, — сказал он с набитым ртом. — Я вот думаю. Может, всё-таки с уралмашевской что-то решать?
Ковш звякнул о раковину.
— В смысле?
— Ну в смысле. Стоит она, эта квартира. Ремонт там девяностого года. Жильцы съехали, ты в курсе?
— Ты сказал, они до июня.
— Съехали. Я не хотел тебя дёргать, сам разберусь, думал. — Он подцепил вилкой картошку. — А толку с неё? Двадцать тысяч в месяц. Двадцать тысяч, Ир. Это ноль. Это на бензин.
— Это бабушкина квартира.
— Бабушки нет уже четыре года.
Он сказал это без злобы, спокойно, как говорят про погоду. Ирина закрыла кран.
— И что ты предлагаешь.
— Продать. Купить нормальную, в новом доме. С Соней в одной комнате она уже не помещается, ты сама видишь. Ей десять почти. Ей своя комната нужна.
— У неё своя комната.
— У неё восемь метров и наш шкаф в углу.
Тут он был прав, и она это знала, и он знал, что она это знает, и потому замолчал, дожёвывая.
— Я подумаю, — сказала Ирина.
— Ты уже полгода думаешь.
— Значит, подумаю ещё.
Он посмотрел на неё через стол — внимательно, чуть прищурившись, будто примерялся, стоит ли давить сейчас или лучше в другой раз. Решил, что в другой раз. Улыбнулся.
— Ладно. Чай будешь?
— Буду.
Он встал ставить чайник, и она смотрела на его затылок с мокрыми, слипшимися волосами, на родинку под левым ухом, на то, как он привычно, не глядя, достал две кружки — её синюю и свою с трещиной, которую нельзя выбрасывать, потому что «нормальная же».
Десять лет. Десять лет она знала этот затылок лучше, чем своё лицо.
— Костя.
— М?
— Кто такая Лена?
Спина у него не дрогнула. Он даже не обернулся.
— Риэлтор. Я же тебе говорил, я к ней ходил насчёт того объекта на Викулова.
— Не говорил.
— Говорил. Ты просто не слушала. — Он щёлкнул чайником и обернулся, и лицо у него было ровное, доброе, чуть усталое. — Ир, ты чего?
— Ничего.
— Точно?
— Точно.
Он подошёл, обнял её сзади, ткнулся мокрым виском в её щёку. От него пахло её же гелем для душа, тем, что она берёт по акции.
— Ты какая-то. Устала?
— Устала, — сказала Ирина.
И это было чистой правдой.
Ночью она лежала с открытыми глазами и слушала, как в трубе за стеной идёт вода — кто-то сверху набирал ванну в час ночи. Костя спал на боку, отвернувшись, дышал ровно и глубоко, как человек, у которого всё хорошо.
Она думала не о Лене.
Она думала о том, что четыре года назад, в мае, лежала в шестнадцатой больнице после операции, и был жар, и капельницы, и Соня жила у свекрови, и в те же самые дни истекал срок принятия наследства после бабушки. Полгода. Шесть месяцев, которые нотариус отсчитывает от даты смерти, и после которых начинается совсем другая история — с восстановлением срока, с судом, с фактическим принятием, с доказательствами.
И Костя тогда сказал: «Ир, не дёргайся. Дай мне доверенность, я всё сделаю».
И привёл нотариуса прямо в палату. Ирина помнила женщину в синем пиджаке, помнила запах хлорки и то, как трудно было держать ручку. Помнила, что бумага была на двух листах и что нотариус читала вслух, а она слышала через раз.
«…с правом получения свидетельства о праве на наследство… с правом регистрации права собственности… с правом продажи за цену и на условиях по своему усмотрению…»
Она тогда спросила — или ей кажется, что спросила: «А продажа зачем?»
И Костя ответил: «Это стандартная. Чтобы потом снова не бегать».
Срок она не помнила совсем.
Ирина осторожно села на кровати. Костя не проснулся. Она вышла на кухню, не включая большой свет, зажгла лампочку над плитой и достала из нижнего ящика буфета коробку из-под конфет, в которой у них жили документы — паспорта, полисы, свидетельства, договоры, гарантийный талон на утюг, умерший ещё в позапрошлом году.
Она перебрала всё дважды.
Доверенности не было.
Была копия свидетельства о праве на наследство. Была выписка из ЕГРН четырёхлетней давности, где чёрным по белому: правообладатель — Ирина Сергеевна Гущина, вид права — собственность. Была квитанция от нотариуса, сложенная вчетверо, и на ней стояла дата и сумма, и от руки, шариковой ручкой: «дов. 3 л.».
Три листа? Три года?
Ирина сидела на табуретке и смотрела на эту квитанцию очень долго. Потом сфотографировала и её тоже.
Утром она встала первой, сварила кашу, разбудила Соню, нашла ей чистые колготки, заплела косу, выдала пенал. В семь сорок вышли. Снег за ночь подтаял и снова схватился, и весь двор был как каток, посыпанный песком только у подъезда.
— Мам, ты чего молчишь?
— Думаю.
— Про что?
— Про работу.
— Скучно, — сказала Соня и поскакала вперёд.
Многофункциональный центр открывался в восемь, но Ирина приходила к половине, потому что до открытия можно было спокойно разложить бланки, включить компьютер и выпить чай, пока в зале ещё нет никого, кроме уборщицы Гали и её ведра.
— Ирка, ты чего серая? — Наталья Сергеевна из соседнего окна поставила ей на стол печенье в шуршащей упаковке. — Ешь. Овсяное.
— Не спала.
— Соня?
— Нет. Так.
Наталья Сергеевна была в центре двенадцать лет и умела не задавать второй вопрос сразу. Она села, включила свой монитор, поправила бейдж.
— Наташ.
— М?
— Слушай. Доверенность нотариальная. Если в ней не написан срок — сколько она действует?
— Год. — Наталья Сергеевна даже не подняла головы. — С даты выдачи. Это в кодексе, статья сто восемьдесят шестая. А если написан — сколько написан. Хоть пятьдесят лет пиши, никто не запретит, это с четырнадцатого года так.
— А если человек… — Ирина взяла печенье и не стала есть. — Если человек не помнит, что там было написано?
— Тогда идём к нотариусу и берём дубликат. Или в реестр смотрим. — Наталья Сергеевна наконец повернулась. — Ир. Ты чью доверенность потеряла?
— Свою.
— На что?
Ирина молчала.
— Ир.
— На квартиру.
Наталья Сергеевна отодвинула клавиатуру.
— С правом продажи?
— Кажется.
— Кажется — это не ответ. — Голос у неё стал другой, ровный и быстрый, рабочий. — Так. Первое. Ты сейчас идёшь на сайт Федеральной нотариальной палаты, там открытый сервис — проверка доверенностей. Вводишь реестровый номер, дату, ФИО нотариуса. Она либо есть, либо отменена. Реестровый номер у тебя есть?
— У меня квитанция есть. С датой и с фамилией.
— Уже кое-что. Второе. Ты сегодня же, сегодня, слышишь, заказываешь выписку из ЕГРН на свою квартиру. Не старую, а свежую, на сегодняшнюю дату. Смотришь раздел про заявленные в судебном порядке права требования и вообще всё смотришь. И — самое главное — смотришь, нет ли записи о невозможности регистрации без личного участия.
— Её нет. Я никогда не подавала.
— Вот. — Наталья Сергеевна подняла палец. — А могла бы. Четыре года назад могла бы. Одно заявление, бесплатно, десять минут, и в реестр вносится запись, и после этого никакой представитель по никакой доверенности ничего с твоей квартирой не сделает. Документы просто вернут без рассмотрения. Мы каждый день эту бумажку людям суём, и каждый день её никто не берёт, потому что «а зачем, у меня семья».
Ирина смотрела в стол.
— Ир.
— Что.
— Ты вообще понимаешь, что происходит?
— Пока нет, — честно сказала Ирина. — Пока я понимаю только, что телефон вчера не стоял на беззвучном.
В обед она не пошла в столовую.
Села в машине Натальи Сергеевны на парковке — та отдала ключи и сказала «сиди сколько надо, я на смене» — и с телефона открыла сервис проверки доверенностей. Ввела дату с квитанции. Фамилию нотариуса — Кузьмина О. И. Реестровый номер пришлось разбирать по цифрам, полустёртым чеком, дважды ошиблась.
Система подумала секунду и выдала:
Сведений об отмене доверенности не найдено.
Ирина посмотрела на эту строчку.
Потом набрала контору. Трубку взяла помощница, потом переключила.
— Слушаю, Кузьмина.
— Ольга Ивановна, здравствуйте. Гущина Ирина Сергеевна. Вы четыре года назад удостоверяли мою доверенность, я тогда в больнице лежала, вы приезжали.
— Помню, — сказала нотариус спокойно. — Шестнадцатая, третий этаж. Что случилось?
— Я хочу узнать срок. У меня квитанция, там от руки «дов. 3 л.», и я не понимаю — это три года или три листа.
В трубке зашуршало. Щёлкнула мышь.
— Три листа, — сказала Ольга Ивановна. — Срок — десять лет. До двадцать девятого мая тридцать второго года.
Ирина смотрела в лобовое стекло. По нему стекала вода, и мир за ним был размытый и серый.
— Десять, — повторила она.
— Десять. Полномочия: вести наследственное дело, получить свидетельство, зарегистрировать право, а также продать за цену и на условиях по своему усмотрению, получить деньги, подписать акт, представлять интересы в Росреестре и МФЦ. Представитель — Гущин Константин Андреевич. Ирина Сергеевна, вы её сами подписывали, я вам её вслух читала.
— Читали, — сказала Ирина. — Я помню, что читали.
Пауза.
— Вы хотите её отменить?
Вопрос был задан ровно, без интереса, как спрашивают «вам пакет нужен».
Ирина закрыла глаза.
— Я хочу сначала понять.
— Понимайте, — сказала нотариус. — Только имейте в виду одну вещь, я это всем говорю. Отмена работает не с того момента, как вы захотели, а с того, как сведения попадают в реестр и становятся общедоступными. Публикация — на следующий день после внесения. И вот со следующего дня уже считается, что все всё знают, и никто не может сказать «а я не в курсе». А до этого — доверенность живая. Полностью.
— Сколько это занимает?
— Прийти с паспортом. Пятнадцать минут. Дороже всего обходится не процедура, Ирина Сергеевна, а те две недели, которые люди думают.
Она положила трубку и ещё минуты три сидела в чужой машине, слушая, как капает с крыши.
Вечером Костя приехал раньше обычного, с пакетом, и в пакете была курица гриль, и Соня завизжала от счастья, потому что курица гриль означала, что уроки можно делать после.
За столом было хорошо и шумно. Костя рассказывал, как на объекте прораб перепутал оси и залил фундамент на два метра левее, и Соня хохотала, и Ирина тоже улыбалась, и всё это происходило как будто немножко за стеклом.
Потом Соня ушла, и стало тихо.
— Ир.
— Да.
— Я договорился. — Он вытер руки салфеткой, аккуратно, каждый палец. — В субботу поедем смотреть. Дом на Краснолесья, сдан в прошлом году, трёшка, семьдесят четыре метра, две лоджии. Соне угловая, с окном на юг.
— Мы не продали ту.
— Продадим. У Лены есть люди, они смотрели ещё в феврале, готовы хоть завтра.
— В феврале? — Ирина отставила чашку. — Ты сказал, жильцы съехали на прошлой неделе.
Он на секунду завис. Совсем чуть-чуть, на полвдоха.
— Съехали в феврале. Ну какая разница, Ир?
— Разница в том, что ты мне сказал «до июня».
— Господи. — Он откинулся на спинку. — Я не хотел, чтобы ты дёргалась. Ты полгода не могла решить, продавать или нет, я не хотел давить. Теперь давлю — тоже плохо. Ты определись.
— Куда пойдут деньги?
— В новую квартиру.
— Вся сумма?
— Ир, ты меня допрашиваешь?
— Я спрашиваю.
Костя посмотрел на неё долгим взглядом.
— Часть в новую. Часть я закрою по фирме. Там висит по двум контрактам, я тебе говорил.
— Не говорил.
— Ир. — Он положил ладони на стол. — Ты в последние дни какая-то. Вот честно. Ты как будто меня в чём-то подозреваешь.
Она молчала.
— В чём? — сказал он мягче. — Ну скажи. В чём?
И вот тут был момент.
Ирина потом много раз к нему возвращалась — и в машине, и в очереди в поликлинику, и ночью. Момент, когда можно было положить телефон на стол экраном вверх, открыть галерею и сказать: вот. Объясни.
Она этого не сделала.
Не потому, что боялась. А потому, что очень отчётливо, до холода под ложечкой, поняла: он объяснит. Он объяснит так, что она поверит, и потом ещё три дня будет стыдно, и она сама, своими руками, поедет и подпишет всё что надо, лишь бы загладить.
— Ни в чём, — сказала Ирина. — Просто квартира бабушкина. Дай мне ещё неделю.
Он выдохнул.
— Неделя, — сказал он. — Ир, ну сколько можно. Ладно. Неделя.
И потянулся через стол, и накрыл её руку своей.
Рука была тёплая, широкая, с мозолью у основания большого пальца. Она знала эту руку десять лет.
— Хорошо, — сказала Ирина и руку не убрала.
Свекровь позвонила в четверг, в половине девятого утра, когда Ирина уже стояла в зале и раскладывала бланки.
— Ирочка! Не отвлекаю?
— Отвлекаете, Тамара Витальевна. У меня приём через двадцать минут.
— Я быстренько. Ирочка, я вот по какому поводу. Костик говорит, вы никак не решите с бабушкиной квартирой.
Ирина медленно положила стопку бланков.
— Костик вам сказал.
— Ну а с кем ему ещё поговорить? Он же переживает. Ир, он не спит, ты знаешь?
— Не знаю.
— Вот. А я знаю. — Голос у свекрови был сладкий и твёрдый одновременно, как леденец. — Ирочка, я тебе как мать скажу. Квартира — это ведь не памятник. Бабушка твоя, царствие небесное, она бы первая сказала: продавайте, ребёнку комната нужна. Она разве для того копила, чтоб оно стояло и пылилось?
— Она не копила. Ей дали от завода.
— Тем более! — обрадовалась Тамара Витальевна. — Тем более, от завода. Не своё же, государственное, считай. Ир, ну ты пойми, у Костика сейчас тяжело, там по фирме такие суммы, я в этом ничего не понимаю, но он говорит — тяжело. А ты сидишь на двухкомнатной и не даёшь.
— Я не сижу. Я живу.
— Ты не живёшь, ты держишься. — Пауза, и потом, доверительно: — Ирочка. Ты же не хочешь, чтоб он от такой жизни куда-нибудь делся?
Ирина смотрела на стойку с брошюрами. Верхняя называлась «Защитите свою недвижимость: запрет сделок без личного участия».
— Тамара Витальевна.
— Да?
— А вы Лену видели?
Тишина в трубке была недолгая. Секунды две. Но она была.
— Какую Лену?
— Риэлтора.
— А-а. Нет, деточка, я в этих делах… Ирочка, у меня блины горят, я побегу, ладно? Ты подумай, подумай.
Гудки.
Ирина постояла ещё немного, потом взяла из стойки одну брошюру, сложила пополам и убрала в карман.
В пятницу Костя не ночевал — сказал, поехал на объект в Сысерть, там ночная заливка, вернётся утром. Он и раньше так уезжал, и раньше это было правдой. Наверное, было.
Ирина уложила Соню, вымыла пол, поставила стирку и села за кухонный стол с ноутбуком.
Она заказала выписку из ЕГРН на уралмашевскую квартиру. Пришла она через сутки, в субботу к вечеру. Ирина открыла файл на телефоне, прямо в подъезде, не дойдя до квартиры, потому что ждать было уже невозможно.
Правообладатель: Гущина Ирина Сергеевна.
Ограничения прав и обременения: не зарегистрированы.
Заявленные в судебном порядке права требования: отсутствуют.
Сведения о заявлении о невозможности регистрации без личного участия: отсутствуют.
Всё чисто. Сделки нет.
Она стояла на площадке между вторым и третьим этажом, с телефоном в руке, и ей стало почти легко — на две секунды.
А потом она подумала: конечно, нет. Он же пока ждёт. Он ждёт, что я подпишу сама. Неделя.
В воскресенье они ездили смотреть трёшку на Краснолесья.
Дом был жёлто-серый, новый, пахнущий штукатуркой, и лифт ещё был в плёнке. Квартира оказалась хорошая — правда хорошая, с высокими потолками, и Соня сразу побежала в угловую комнату и завопила оттуда:
— Мам! Тут можно мольберт поставить! Прямо у окна!
Ирина стояла посреди пустой гостиной и думала о том, какая же это подлая штука — когда тебя покупают не деньгами, а окном на юг.
— Ну? — сказал Костя.
— Хорошая.
— Правда хорошая?
— Правда.
Он обнял её, и Соня подбежала и обняла их обоих сбоку, и они постояли так втроём, а риэлтор — не Лена, другая, полная женщина в пуховике — деликатно вышла в коридор.
— Ир, — сказал Костя ей в макушку. — Я во вторник соберу документы, ладно? Ты только паспорт дай, я сам всё сделаю. Тебе никуда ходить не надо.
Она замерла.
— Куда паспорт?
— Ну как. Для сделки. Копию снять.
— Копию с оригинала? Или тебе оригинал?
— Ир.
— Я спрашиваю.
Он отстранился и посмотрел на неё, и в его лице было что-то новое — не злость, а усталое раздражение мастера, у которого не идёт шуруп.
— Оригинал, — сказал он. — Мне нужен оригинал твоего паспорта.
— Зачем, если ты сам всё сделаешь?
— Затем, что так надо.
— Кому?
— Ирина.
Соня стояла в дверях угловой комнаты и смотрела на них.
— Мам, а мольберт можно?
— Можно, зайка, — сказала Ирина. — Иди посмотри, где розетки.
Соня убежала. Ирина повернулась к мужу.
— Костя. Скажи мне прямо. Ты собираешься продавать её по доверенности?
Он не ответил сразу. И это было хуже любого ответа.
— По какой доверенности? — сказал он наконец.
— По той, которую я подписала в шестнадцатой больнице. Двадцать девятого мая. У нотариуса Кузьминой. Срок — десять лет, право продажи, право получения денег.
Костя очень медленно засунул руки в карманы куртки.
— Ты ходила к нотариусу?
— Я звонила.
— Зачем?
— А ты как думаешь?
В пустой квартире хорошее эхо. Каждое слово возвращалось от стен, немного чужим.
— Ир, — сказал он тихо. — Ты сейчас на ровном месте устраиваешь. Ну да, есть доверенность. Ты сама её давала. Ты забыла, а я — нет, потому что я в этом всём варюсь, а ты в своём окошке сидишь и штампики ставишь.
Он сказал «штампики».
Десять лет, подумала Ирина. Десять лет он думал «штампики».
— Я не подпишу, — сказала она.
— Что?
— Договор не подпишу. И паспорт не дам.
— Ирина.
— Всё, поехали. Соня замёрзла.
В понедельник он с ней не разговаривал.
Во вторник пришёл поздно, лёг на диване в зале, сказал — спина.
В среду утром, пока он был в ванной, Ирина взяла его телефон. Просто взяла со стула, с брюк. Пароль она знала: Сонин день рождения, он ставил его везде.
Переписка была не спрятана. Ни в каком тайном чате, ни под замком. Просто «Лена Риэлтор», сверху, третьей по списку.
Ирина читала одиннадцать минут.
Про то, что «твоя опять уперлась». Про то, что «покупатели с наличкой берут по доверенности, но минус восемьсот, они не дураки». Про то, что «Тамара Витальевна её обработает, она умеет». Про то, что «пятница, одиннадцать, окно, я талон возьму заранее». Про то, что «мы почти дома, потерпи».
И в самом низу, за вчера, в 23:41: «Кость. Ты ей когда скажешь-то?»
И ответ, в 23:44: «После сделки».
Ирина положила телефон обратно на брюки, экраном вниз, ровно как он лежал.
Пошла на кухню. Насыпала Соне хлопьев. Налила молока. Проверила, чтобы в рюкзаке была форма для физкультуры.
— Мам, у тебя руки трясутся.
— Замёрзла, — сказала Ирина.
Она отвела дочь в школу, дошла до перекрёстка, свернула не туда, куда обычно, и в девять ноль пять была у дверей нотариальной конторы Кузьминой О. И. на первом этаже жилого дома, между аптекой и шиномонтажом.
Ждала сорок минут.
— Проходите, — сказала помощница.
Ольга Ивановна оказалась сухой невысокой женщиной лет шестидесяти, с очками на цепочке. Она посмотрела на Ирину поверх очков и всё поняла до того, как та села.
— Отменяем?
— Отменяем.
— Паспорт.
Ирина достала. Руки уже не тряслись.
Нотариус работала быстро и молча, и только один раз, распечатывая бланк, спросила:
— Он знает, что вы здесь?
— Нет.
— И не узнает от меня. Но узнает из реестра, если полезет проверять. Хотя они обычно не проверяют. — Она подвинула лист. — Здесь и здесь. Дату не пишите, я сама.
Ирина расписалась. Подпись вышла не такая, как в паспорте, — крупнее.
— Сведения об отмене я внесу сегодня. В реестр они попадут сегодня же, публикация — завтра, с ноля часов. С завтрашнего дня третьи лица считаются извещёнными. Всё. — Ольга Ивановна сняла очки. — Ирина Сергеевна.
— Да.
— Сделайте ещё одно. Заявление о невозможности регистрации без вашего личного участия. Подадите у себя же, в центре, оно бесплатное. Это уже не про доверенность, это вообще про всё. Про любую бумажку, которая когда-нибудь всплывёт.
— Я подам, — сказала Ирина. — Сегодня.
— Умница, — сказала нотариус так, будто ей это слово стоило усилий.
В пятницу Ирина вышла в смену.
Она могла взять отгул. Наталья Сергеевна прямо сказала: «Ир, не надо. Не смотри на это». Но Ирина пришла, надела бейдж, села в седьмое окно и включила монитор.
В одиннадцать ноль шесть на табло высветилось: талон Б-114, окно 7.
Она подняла глаза.
Костя шёл через зал в своей серой куртке, с папкой под мышкой, и рядом с ним шла невысокая женщина в бежевом пальто, с высоким хвостом, лет тридцати пяти, и она держала его под локоть — не как риэлтор.
Он увидел её метров с восьми.
Остановился.
Женщина в бежевом сказала что-то, потянула его за рукав, посмотрела туда же и тоже остановилась.
Зал шумел. Кто-то на заднем ряду разговаривал по громкой связи. Гудел кондиционер.
Костя подошёл к окну и сел на стул для посетителей. Положил папку на стойку. Не смотрел на неё.
— Здравствуйте, — сказала Ирина. — Слушаю вас.
— Ир.
— Документы, пожалуйста.
Он открыл папку. Достал договор купли-продажи в трёх экземплярах, копию доверенности, паспорта покупателей. Пальцы у него были красные с мороза.
Ирина взяла доверенность. Прочитала реестровый номер — тот самый, шестнадцатая больница, третий этаж, синий пиджак, капельница в левой руке.
Открыла на компьютере сервис проверки. Ввела номер. Повернула монитор к нему — так, чтобы ему было видно.
На экране было написано:
Доверенность отменена. Дата отмены — 26.03. Сведения размещены в реестре.
Костя смотрел на экран очень долго.
— Ты когда, — сказал он.
— В среду.
— В среду ты варила мне пельмени.
— Варила, — согласилась Ирина.
Женщина в бежевом пальто подошла ближе, встала за его плечом, начала было: «Простите, а в чём вообще…» — и замолчала, посмотрев на бейдж.
Гущина Ирина Сергеевна. Ведущий специалист.
— Гущина, — сказала она вслух. Медленно.
— Да, — сказала Ирина. — Десять лет уже Гущина.
Костя собрал бумаги обратно в папку. Не сразу — они не складывались, углы цеплялись, и он тыкал их два раза, три.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — сказал он.
— Понимаю, — сказала Ирина. — Следующий, пожалуйста.
Он приехал домой в десять вечера.
Она сидела на кухне, в халате, с остывшим чаем. Соня спала. За окном опять шёл мокрый снег, косо, без всякого желания.
Костя разулся. Прошёл. Сел напротив.
— Ир.
— Я слушаю.
— Она беременна, — сказал он.
Ирина держала кружку двумя руками.
За окном проехала машина, и по потолку прошла полоса света и ушла в угол.
— Ир, я хотел сказать. Я собирался. Я просто хотел сначала…
— Сначала продать мою квартиру, — сказала она.
— Ир.
— Не надо.
Он замолчал. Положил телефон на стол — как всегда, экраном вверх, рядом с хлебницей, потому что за десять лет он ни разу, ни единого раза не догадался положить его иначе.
И телефон засветился.
Ирина не стала читать. Она смотрела на мужа — на родинку под левым ухом, на мозоль у основания большого пальца, на всё это знакомое, чужое лицо.
— Возьми, — сказала она. — Только на громкую.
Костя не двинулся.
Телефон светился между ними и всё звонил, звонил, звонил.
