Субботнее утро на даче началось с привычного кухонного грохота. Ольга переставляла на плите тяжелую кастрюлю с маринадом, обтирая влажный лоб тыльной стороной ладони. По стеклу барабанил мелкий осенний дождь, но на маленькой кухне стояла невыносимая духота.
За обеденным столом сидел Павел. В растянутой домашней кофте, помятый после сна, он лениво ковырял вилкой яичницу.
— Оль, ну сколько можно греметь? — поморщился он, отодвигая тарелку. — Выходной же день. Человек имеет право поспать в тишине?
Ольга закрутила крышку на очередной трехлитровой банке. Отставила ее в сторону.
— Человек имеет право поспать, если человек до этого поработал, — осадила она мужа, не оборачиваясь. — А ты вчера вечером приехал, поужинал и на диван завалился. Мог бы хоть банки из сарая принести.
— Я устал после смены! — возмутился Павел. — Я работаю вообще-то. А это твои помидоры. Сама сажала, сама и крути.
Ольга лишь криво усмехнулась. Эту песню она слушала с самого мая.
Ещё весной она наткнулась на объявление о продаже заросшего участка с крепким кирпичным домиком. Цена была смешная, хозяйка срочно переезжала. Ольга тогда сняла свои добрачные сбережения и оформила сделку. Павел только у виска крутил. Заявил, что после работы батрачить на грядках не нанимался.
Свекровь, Татьяна Ивановна, тогда и вовсе подняла невестку на смех. Называла «землеройкой» и предрекала, что к середине лета Ольга сбежит с этой дачи, роняя тапки.
Всё лето так и было. Ольга одна таскала оцинкованные ведра с водой, полола грядки до звона в пояснице, воевала с колорадским жуком и выкорчевывала старые пни. Павел приезжал только на выходные — и то, если друзья не звали на турбазу пить пиво. Приезжал, жарил себе мясо на мангале и ложился спать.
А теперь, когда на веранде сохла отборная картошка, а погреб ломился от пузатых банок с огурцами и лечо, настроение у родни резко поменялось.
— Кстати, — Павел отвел глаза в сторону окна. — Мать звонила.
Ольга настороженно замерла с прихваткой в руке.
— И что Татьяна Ивановна хотела? Спросить, как у меня спина после уборки урожая не отвалилась?
— Да ну тебя, Оль. Вечно ты язвишь, — отмахнулся Павел. — Просто звонила. Спрашивала, как дела. Интересовалась, много ли мы собрали.
— Мы? — Ольга приподняла бровь. — Ты о себе во множественном числе заговорил?
— Ну я же муж твой. Значит, урожай наш общий. Короче, она просила овощей немного. Я сказал, что у нас этого добра завались. Тебе жалко, что ли?
Ольга медленно опустила прихватку на стол.
— Паша, ты в своем уме? Я горбатилась тут четыре месяца. Твоя мать ни разу даже не приехала посмотреть, жива я тут или сдохла под кустом смородины. А теперь ей овощей?
— Ну она же пожилой человек! — повысил голос Павел. — Что ей, на рынок идти?
— Пусть Антон сходит, — отбрила Ольга. — Здоровый лоб, тридцать восемь лет. Нигде толком не работает, у матери на шее сидит. Пусть берет сумку и чешет за картошкой. Пятьдесят рублей килограмм.
Ответить Павел не успел. Со стороны улицы, прямо за забором, истошно завопил автомобильный гудок.
Ольга выглянула в окно. У калитки, рамесив колесами осеннюю грязь, тормознула знакомая грузовая Газель, на которой Антон иногда калымил.
— Вот, значит, где собака зарыта! — Ольга развернулась к мужу. — Ты их позвал?
— Да я просто сказал, что мы сегодня на даче! — Павел суетливо поднялся из-за стола. — Оль, ну не позорь меня. Вынеси им пару ведер, пусть едут.
— Я сейчас кое-что другое вынесу, — прошипела Ольга и направилась к выходу.
Дождь на улице почти прекратился, оставив после себя влажную морось. Ольга спустилась с крыльца и подошла к забору.
Из кабины грузовика тяжело вывалилась Татьяна Ивановна. Она привычным жестом поправила неизменный шелковый платок на шее, одернула куртку и уверенно зашагала к калитке. Следом, хлопнув дверцей, выскочил деверь Антон.
— Чего застыла? — гневно вскинулась Татьяна, подходя вплотную к сетке забора. — Загоняй собаку, мы заезжать будем.
Ольга оперлась руками о мокрые прутья калитки с внутренней стороны.
— Собака на привязи, Татьяна Ивановна. А заезжать куда собрались?
— Во двор, куда же еще! — рявкнул Антон.
Он подошел к кузову, с грохотом откинул металлический борт. Внутри сиротливо жались друг к другу штук десять пустых пластиковых ящиков.
— За картошкой приехали, — безапелляционно заявила свекровь. — Пашенька сказал, у тебя там в сарае пройти негде. И помидоры давай, Антон пустые ящики привез. Не в руках же мне это таскать.
Ольга обвела взглядом эту процессию. Татьяна с накрашенными по случаю выезда губами. Наглый Антон, переминающийся с ноги на ногу в грязных ботинках.
— Какие помидоры? — ехидно поинтересовалась Ольга.
— Обычные! — свекровь уперла руки в бока. — Мы родня или кто? Делиться надо. Антошке на зиму запасы нужны. Ему детей кормить надо, алименты платить. А у тебя, Пашенька сказал, три ведра вчера снято.
— Когда я тут горбом всё лето светила, мы вроде чужие люди были, — спокойно отозвалась Ольга. — Вы меня землеройкой называли. Помните?
— Снова здорова! Понеслось! — Антон смачно сплюнул под ноги. — Ты нам зубы не заговаривай. Мы бензин жгли, ехали сюда по этим буеракам. Давай открывай ворота.
— Бензин жгли? — Ольга лукаво прищурилась. — Сочувствую. Могли бы на эти деньги на рынке овощей купить.
— Ты в своем уме? — вытаращила глаза свекровь. — Со своих деньги драть удумала? Да я тебя…
— А вы мне не свои, Татьяна Ивановна. Свои — это те, кто рассаду помогал поливать. Кто грядки полол, когда жара под сорок стояла. А вы халявщики.
На крыльцо неспеша вышел Павел. Он кутался в куртку, накинутую поверх домашней кофты, и выглядел крайне недовольным.
— Паша! — тут же заголосила свекровь, увидев сына. — Скажи своей жене! Что она тут цирк устраивает? Мать родную на порог не пускает! Твой брат бензин жег, время тратил!
Павел тяжело переступил с ноги на ногу. Подошел к забору, встал рядом с Ольгой.
— Оль, ну чего ты уперлась? — он вяло махнул рукой в сторону машины. — Ну дай ты им овощей. Тебе жалко, что ли? У нас этого добра правда завались. Сгниет же половина.
Ольга медленно повернула голову к мужу.
— Тебе жалко? — переспросила она, чеканя каждое слово. — А ты хоть раз эту картошку окучил? Или, может, Антон навоз разгружал по весне?
— Я работаю вообще-то! — тут же встрял деверь из-за забора. — Мне некогда в земле ковыряться. У меня заказы!
— Вот именно! — поддержала Татьяна. — У мальчиков работа. Они семью обеспечивают. А ты баловалась, типа хобби у тебя такое. Для себя же сажала, никто тебя не заставлял!
— Для себя, — кивнула Ольга. — Вот именно.
— Нам-то много не надо, — Татьяна сменила тон на более примирительный, видимо, решив, что невестка сдается. — Мешков пять картошки загрузим. Банок двадцать солений. Ну и морковки Антошке отсыпь, он витамины любит.
Ольга чуть не рассмеялась в голос от этой абсурдной наглости. Пять мешков. Двадцать банок. Просто так.
— Значит так, — Ольга выпрямилась. — Хочешь морковки, Антон? Рынок за углом. Хотите банок, Татьяна Ивановна? В супермаркете отличные маринованные огурцы по акции.
— Паша! — снова взвизгнула свекровь. — Ты слышишь, как она с матерью разговаривает?! Ты мужик в доме или кто?
Павел покраснел. Ситуация явно выходила из-под его контроля. Ему хотелось вернуться в теплый дом к яичнице, а не стоять под моросящим дождем, выслушивая крики.
— Оль, ну не позорь меня перед матерью, — процедил он сквозь зубы, наклонившись к жене. — Пусть берут. Я же муж твой, мы в браке. Значит, половина всего этого урожая — моя. Я им свою половину отдаю. Открой ворота.
Повисла короткая пауза. Ольга посмотрела на мужа долгим, нечитаемым взглядом. В этот момент она вдруг очень четко поняла, с кем прожила последние восемь лет.
С человеком, который ни копейки не вложил в эту дачу. Который всё лето спал до обеда. Который сейчас готов был отдать плоды её каторжного труда, просто чтобы не слушать крики своей мамочки.
Ольга отступила от калитки на шаг.
— Твоя половина, Пашенька? — она лукаво подмигнула мужу. — Значит, ты свою половину отдаешь?
— Да, отдаю! — с вызовом ответил Павел, обрадовавшись, что нашел аргумент. — Мам, заезжайте, сейчас загрузим мою часть.
— Отлично, — Ольга указала рукой в сторону дальнего угла участка, где темнела старая, покосившаяся баня. — Твоя половина, Паша, это сорняки за баней. Иди, отдавай. Можешь Антону полный кузов крапивы нарезать. А к погребу я никого не подпущу.
Лицо Павла вытянулось.
— Ты чего несешь?
— Я несу правду, Пашенька, — Ольга перестала улыбаться. — Дача куплена на мои деньги. Грядки вскопаны моими руками. Семена куплены на мою зарплату. Ты к этому участку имеешь такое же отношение, как Антон к балету.
— Ах ты ушлая дрянь! — побагровела за забором свекровь. Лицо ее пошло красными пятнами. — Да чтоб тебе пусто было с твоей картошкой! Подавишься ты своими банками!
— Непременно, Татьяна Ивановна, — вежливо отозвалась Ольга. — Газель разворачивайте. Мешаете проезду. Тут соседи на тракторе скоро поедут.
Антон грязно выругался. С такой силой пнул колесо грузовика, что машина качнулась. Затем с грохотом зашвырнул пустые пластиковые ящики, которые уже успел достать, обратно в кузов.
Татьяна Ивановна, не проронив больше ни слова, забралась в кабину. Она громко хлопнула дверцей, отвернувшись от участка. Двигатель натужно взревел. Газель развернулась, размесив остатки травы у забора, и тяжело покатила по размытой дороге, скрывшись за поворотом.
Павел постоял пару минут у калитки. Посмотрел вслед уехавшей машине, затем перевел тяжелый взгляд на жену.
— Ну и зачем ты так? — буркнул он. — Опозорила меня.
— Я тебя спасла от крапивы, — пожала плечами Ольга. — Иди завтракать, пока яичница не застыла. И да, после завтрака принесешь мне пустые банки из сарая. Твоя очередь работать.
Павел скрипнул зубами, но промолчал. Спорить с Ольгой сейчас было себе дороже. Он развернулся и молча побрел обратно в дом.
Прошло две недели.
Свекровь так ни разу и не позвонила, демонстративно обидевшись на невестку. Антон тоже не объявлялся. Павел пробовал пару раз заикнуться о том, чтобы отвезти матери хотя бы небольшой пакет с овощами в качестве примирения, но быстро сник под пристальным взглядом жены.
Ольга жила себе и горя не знала. В погребе стройными рядами стояли банки, в кладовке лежала крупная картошка. А Павел, поняв, что бесплатная раздача отменяется, неожиданно сам предложил в следующие выходные перекопать огород на зиму. Видимо, перспектива остаться на одних сорняках его совершенно не радовала.
