— Регин, а раскладушка у вас где? В маминой-то одна кровать всего.
Людмила Борисовна уже стояла посреди кухни, плащ снять не подумала. Пирог в сетке пристроила на край стола.
— Какая раскладушка? — Регина чистила картошку, не поднимая глаз.
— Обычная. Нету, поди. Тогда свою привезу, она лёгонькая.
— Людмила Борисовна. Вы о чём вообще.
— Про мальчиков! Родька с братом на сессию едут. Месяц всего. Их из общежития выселили, ремонт там затеяли.
Регина положила нож на доску и не сразу нашла что сказать.
— В мамину квартиру?
— А куда же ещё. Она ж пустая стоит! Полтора года стоит, пылью зарастает.
— Там разбирать ещё.
— Вот заодно и разберёшь. Мальчики помогут, они здоровые.
— Не сейчас, Людмила Борисовна.
— А когда? — Людмила Борисовна придвинула табурет и села основательно, надолго. — Сессия двадцать шестого мая. Не в ноябре.
Виталий возник в проёме, в домашних штанах.
— Мам, ты чего разоряешься?
— Я не разоряюсь. Я объясняю. — Она развернулась к сыну. — Общежитие закрыли! Мальчиков девать некуда!
— Ну… слышал что-то.
— Вот. А у меня двушка, и сестра приедет с ними за компанию. Мне их на пол класть, что ли!
— Пусть комнату снимут, — сказала Регина.
— На какие шиши?! У сестры пенсия да огород!
— Ну им же общежитие потом дадут.
— Дадут! В сентябре дадут! — Свекровь пристукнула ладонью по столу. — Я и список уже составила, чего им докупить. Кастрюлю, тёрку. Тёрки у мамы твоей нормальной нет, я смотрела.
— Вы смотрели?
— Осенью и смотрела, когда слесаря пускала. Что я, по шкафам лазила? Тёрка на виду висела.
— И бельё вы, значит, тоже с виду трогали.
— Отсырело оно у неё, вот что. Своё мальчикам повезу, сухое. Дверца открытая была, я не лазила.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно. — Людмила Борисовна подалась вперёд. — Регин, ты не крути. Скажи прямо: жалко?
Регина поднялась, включила воду, сполоснула пальцы. Вода шла толчками, и руки она держала под струёй дольше, чем надо было.
— Пирог вон достань, — велела свекровь. — С кефира. Я его в шесть утра поставила.
— Спасибо.
— «Спасибо». Ты его разрежь хотя бы, я не для комода пекла.
— Я подумаю, Людмила Борисовна.
— Ой, вечно у тебя «подумаю»! — Свекровь скривила рот. — Мама твоя, царствие небесное, первая бы их и пустила. Она добрая была. Не то что…
Людмила Борисовна не договорила. Разгладила ладонью скатерть.
— Я сестре уже сказала, что вопрос решённый. Билеты взяты.
Мамы не стало полтора года назад, в декабре. Двушка на пятом этаже досталась Регине одной — ни братьев, ни сестёр, делить не с кем.
Регина ездила туда по субботам. Разбирала шкаф, перекладывала с полки на полку, ничего не выбрасывала. Виталий пару раз намекал: сдать бы, деньги не лишние. Она отвечала — потом разберёмся.
Один раз, зимой, пришлось соврать, что там жильцы. Отстали недели на две.
Свекровь начала намекать раньше мужа: то знакомой девочке надо перекантоваться, то у племянницы ремонт, то просто так, между делом — стоит ведь, а могла бы работать.
Вечером Регина села на край дивана рядом с мужем.
— Виталь. Ты знал?
— Про что?
— Про мальчиков.
— Ну… мать говорила что-то. — Он поскрёб щёку. — Месяц же всего, Регин.
— Месяц.
— Да ничего такого. Пацаны нормальные. Родька вон на медаль шёл.
— Виталь. Там мамины вещи. Её кровать. Её всё.
— Так они ничего не тронут!
— Твоя мать уже сказала — переложим в кладовку.
— Ну переложим и переложим. Не золото же.
— Там её кровать стоит застеленная. Как при ней стояла.
Виталий подгрёб к себе подушку.
— Она не со зла, Регин. Она за всех переживает.
— За всех. Ага.
— Ну а что я сделаю. Ей под семьдесят.
— Виталь. А если бы это была её квартира? И я бы туда своих кого-нибудь заселила. На месяц.
— Так её ж нету.
— Кого нету?
— Квартиры. У матери двушка, там сестра гостит. — Он повернулся к стене. — Регин, не заводись на ночь глядя.
— Ей под семьдесят, а мне сорок шесть. И это моя квартира.
— Слушай, ну ключ у неё всё равно есть.
Она выпрямилась.
— Какой ключ?
— Ты ж ей осенью давала. Когда счётчики меняли, она слесаря пускала.
— Я на два дня давала.
— Ага. С тех пор на гвоздике у неё и висит. Я видел.
— Виталь, скажи ей сам.
— Ты сама позвони, по-хорошему. Мягко скажи.
— Мягко я уже год говорю.
— Значит, плохо говоришь. — Он натянул одеяло до подбородка. — Я-то при чём? Это ваши бабские дела.
— Значит, я крайняя.
— Никто не крайний. Ты сделай так, чтоб все довольные были. Ты умеешь.
— Это моя квартира.
— Вот и разбирайся. — Он поднялся, подтянул штаны. — Регин, сделай ты уже что-нибудь. Только не через меня.
В четверг Регина заехала к свекрови за формой для запекания: своя треснула, а до выходных печь надо. Могла бы не ехать. Поехала.
В маленькой комнате на кровати лежала стопка постельного. Два одеяла, две подушки, перевязанные бечёвкой.
— А это что?
— Мальчикам. — Свекровь вынесла из кухни кастрюлю. — Вот, большую отложила. Наварю им борща в первый день, чтоб не голодные сидели.
— Людмила Борисовна.
— Плита там рабочая? Ты в прошлом году говорила, конфорка барахлит.
— Рабочая.
— Ну и славно. — Она водрузила кастрюлю поверх одеял. — Занавески я постираю, они у мамы твоей сроду не стираны. И раскладушку в воскресенье завезём, Виталик отвезёт.
— Виталик не отвезёт.
— Отвезёт, куда денется. — Она опустилась на край кровати. — Ты только шкаф освободи, а? Мамины вещи в кладовку переложим, там места навалом.
Регина стояла в проёме и не двигалась.
— Вы меня слышите вообще?
— Я-то слышу. Это ты не слышишь. — Свекровь поправила стопку, чтоб лежала ровнее. — Регин, я же не чужая. Я тебе не продать её предлагаю. Месяц перекантуются и уедут.
— Мамин ключ верните.
— А, ключ. — Людмила Борисовна разгладила одеяло. — Так я им сама всё и постелю, тебе и ездить не надо.
— Верните, Людмила Борисовна.
— Верну. После сессии и верну.
Зазвонил телефон. Хозяйка отошла с ним к окну, и голос у неё стал другой — светлый, весёлый.
— Да! Да, пусть выезжают… Ну о чём ты говоришь, конечно не против! Своя же семья.
Она положила телефон на подоконник и вернулась к одеялам.
— Сестра волнуется. Первый раз мальчиков одних отпускает.
— Людмила Борисовна, я ведь не соглашалась.
— Там мамины вещи, — передразнила свекровь. — Вещи, вещи! — Она всплеснула руками. — Тряпки в шкафу висят, кому они нужны. Соседке своей я уже сказала, что мальчики поживут. Она обрадовалась даже, говорит — хоть свет в окнах будет.
— Вы соседке сказали.
— Ну сказала. Ты не хмурься. Живые люди важнее тряпок.
В пятницу вечером Регина сидела на кухне и листала объявления, написала в три места, а ответили из одного: в субботу мастер свободен с одиннадцати.
В субботу она приехала в мамину квартиру к девяти. Открыла окна, обошла обе комнаты. В шкафу висело мамино пальто с оторванной пуговицей, и пахло от него всё так же — не поймёшь чем, но сразу мамой.
В кладовке стояли банки. Мама закатывала кабачковую икру каждый август и раздавала соседям, а сама почти не ела. Регина зачем-то принялась их считать, сбилась на втором ряду и прикрыла дверцу.
Мастер поднялся в начале одиннадцатого — молодой, с ящиком инструментов, работал живо.
— Ручка вот такая. Скважины нет вообще. Только палец. Ну и код запасной, если что.
— А ключи?
— Ключей больше не будет. Совсем.
— Ставьте.
Старый замок он снял минут за десять и положил на подоконник, рядом с ящиком.
— Разболтан весь. С такого ключей режут сколько хочешь.
— Уже нарезали.
Провозился он час с небольшим. Вышло недёшево, но она не торговалась.
— Прикладывайте. Подушечкой, не кончиком.
Она приложила. Ручка мигнула и подалась.
— Ещё разок. Она с трёх раз запоминает.
Она приложила ещё. Потом ещё раз.
— Код кому-нибудь даёте? — спросил мастер.
— Никому.
— Тогда себе запишите куда-нибудь. Люди забывают, потом мне звонят и обижаются.
Она записала цифры на обороте маминой квитанции и убрала в карман.
Телефон в кармане ожил. Сообщение с незнакомого номера: «Тёть Регин, здравствуйте, это Родион. Бабушка велела адрес у вас спросить. Мы двадцать шестого утром».
Убрала телефон, не ответив.
— Всё, готово, — сказал мастер. — Теперь только вы.
В воскресенье свекровь звонила четыре раза. Трубку Регина не брала. К вечеру пришло сообщение: «Мальчики выезжают вечером. Встречать не надо, доберутся сами».
Регина глянула в экран и убрала трубку в карман халата.
В понедельник в начале десятого позвонили снова.
— Регина! Ты где?! Мы стоим!
Она приехала через сорок минут. На площадке пятого этажа было тесно. Родион с рюкзаком жался к стене. Брат его, помладше, сидел на бауле и разглядывал носки кроссовок. Людмила Борисовна стояла у порога, в плаще, с сеткой, из которой торчал угол пирога.
— Ты что натворила?! — Она ткнула пальцем в ручку. — Это что такое?
— Ручка.
— Я вижу, что ручка! А дырка где?! Куда ключ совать?!
— Никуда.
— Как это никуда! — Она подёргала, потрясла. — Родь, ну-ка попробуй, у тебя руки молодые.
Родион не сдвинулся с места.
— Бабуль, не надо.
— Помолчи! — Свекровь повернулась к невестке. — Регина, ты соображаешь? Люди с семи утра на ногах! Мы с рынка, у нас творог!
— Я вас не звала.
— Меня не звала! А мальчики-то при чём?! Они всю ночь ехали!
— Они всю ночь ехали, потому что вы им велели ехать.
— Велела! Потому что мать в семье хоть что-то решать должна! — Она снова дёрнула ручку. — Виталик где? Небось и не знает ничего.
— У Виталика смена.
— Ну конечно! Спрятался! И раскладушку я зря на такси везла, он её так и не повёз. Ты запретила?
— Я не запрещала.
— Ага. Он у тебя как шёлковый стал.
Свекровь потыкала в трубку, приложила к уху, послушала. Убрала обратно.
— Не берёт.
Она шагнула к соседней двери и позвонила. Никто не открыл.
— Бабуль, полдесятого, — сказал Родион. — Все на работе.
— Я знаю, сколько времени!
Свекровь порылась в сетке, вынула пачку творога и сунула младшему.
— На, ешь. Всё равно пропадёт на такой жаре.
— Тёть Регин. — Родион шагнул от стены. — Мы бы заплатили за месяц. У нас есть немного, мать давала.
— Родь, я не про деньги.
— Вот именно! — подхватила свекровь. — Ей не деньги нужны, ей чтоб все на цыпочках ходили! Я перед сестрой как дура стою. Я ей что скажу?
— Скажете, что не спросили меня.
— Я не спросила?! Я тебе в четверг всё показала! Одеяла, кастрюлю!
Она села на баул рядом с младшим, подобрала под себя полы.
— Там и банки в кладовке полные стоят. Мальчики бы поели, чем добру пропадать.
— Вы и в кладовку заглядывали.
— Дверь открытая была.
— Регин. — Голос у неё пошёл ниже. — Ну открой. Один раз открой, а дальше решим.
— Нет.
— Что значит нет?! Дай ключ, и всё! Мне, Виталику, кому хочешь!
— Ключа нет. Ни у кого нет. У меня самой нет.
— Как это у тебя нет?
— Так. Там теперь палец нужен. Мой.
Людмила Борисовна приоткрыла рот.
— Отпечаток?! Господи. Как в кино!
— Как в кино.
— А если пожар?! Ты палец свой по почте пришлёшь?!
— Если пожар — ломают. Ключа не спрашивают.
— Она издевается, — сообщила свекровь площадке. — Родь, ты слышишь? Она издевается.
Младший заёрзал на бауле.
— Бабуль, поехали. Нас Родькин однокурсник к себе пустит, он звал.
— Сядь!
Свекровь притихла. Оправила платок. Глянула не на невестку, а на сетку у своих ног.
— Я у тебя за всю жизнь один раз попросила. Один. В феврале, когда у нас трубы меняли. Ты сказала — жильцы. А я осенью твоему слесарю сама открывала. Пустая квартира. Пыль по щиколотку.
Регина нагнулась, подняла выкатившуюся из сетки луковицу и положила обратно, к пирогу. Этажом ниже кто-то завёл дрель.
К середине июля Регина пустила в мамину квартиру жильцов. Пара с ребёнком, договор на год, деньги на карту.
Мальчишки вернулись в общежитие в середине июня — ремонт там управили за три недели.
Виталий сказал, что мать теперь звонит ему на работу, а не домой.
Мамины коробки вывозили в субботу. Виталий таскал их вниз и бухтел, что лифт опять стоит. Родион приехал помогать сам, написал за неделю — спросил, надо ли. Оба экзамена он в июне пересдал. Мамино пальто с оторванной пуговицей Регина увезла к себе.
Людмила Борисовна в квартиру не пошла. Осталась на площадке, у окна, в плаще, хотя жара стояла с самого утра.
Регина вынесла ей стул из кухни. Свекровь села, оправила платок на плечах.
— Пирог в сетке, Родь. Достань. Он с утра, ещё тёплый.
