Галина нашла в кармане его куртки чек из ювелирного. Кольцо было не её размера. А на следующее утро общая карта перестала работать.
Чек выпал из кармана его куртки в четверг. Галина искала ключи от машины, потому что свои забыла на работе, а дочку надо было везти на гимнастику через сорок минут.
Она развернула бумажку машинально. Ювелирный салон «Аметист», торговый центр на Проспекте Мира. Кольцо, белое золото, размер шестнадцать с половиной. Семь тысяч восемьсот рублей.
У Галины размер восемнадцать. Она знала это точно, потому что обручальное кольцо жало уже второй год, а перетянуть всё никак не доходили руки.
Шестнадцать с половиной. Тонкие пальцы. Не её.
Она сложила чек вчетверо и убрала в задний карман джинсов. Ключи нашлись в другом кармане куртки. Настя ждала в прихожей, уже в кроссовках, с рюкзаком, из которого торчала скакалка.
— Мам, мы опаздываем.
— Едем.
В машине Галина включила радио. Какая-то песня про любовь, из тех, что крутят по утрам. Настя подпевала на заднем сиденье, болтая ногами. Ей было девять. Она не знала про чек. Не знала, что мама сжимает руль так, что побелели костяшки.
Игорь вернулся поздно. От него пахло сигаретами, хотя он бросил курить два года назад. Или говорил, что бросил.
Галина сидела на кухне. Тарелка с ужином стояла на столе, накрытая другой тарелкой. Котлеты, гречка, огурец, порезанный кружочками. Так делала её мать. И бабка. Тарелкой накрывать, чтобы не остыло. Чтобы ждать было не унизительно, а по-хозяйски.
— Поздно сегодня, — сказала она.
— Совещание затянулось.
Он не посмотрел на неё. Снял ботинки, прошёл в ванную. Вода зашумела. Галина сидела и слушала, как он чистит зубы. Привычный звук: щётка стучит о стакан, потом плеск, потом тишина.
Раньше он выходил из ванной и целовал её в макушку. Мокрыми губами, пахнущими мятой. Она морщилась и смеялась. Это было, может, год назад. Может, полтора.
Теперь он вышел, прошёл мимо кухни в спальню и закрыл дверь.
Галина посидела ещё минуту. Потом убрала тарелку в холодильник. Котлеты были холодные.
На следующий день она достала чек и разгладила его на столе. Бумага уже помялась, буквы в одном месте стёрлись от влаги. Но «размер 16,5» читалось отчётливо.
Можно было спросить. Прямо. «Игорь, это что?» Поставить перед ним, как тарелку с ужином, и подождать.
Но Галина знала: он соврёт. Не потому что умел врать хорошо. А потому что она умела верить. Двенадцать лет брака научили этому. Верить, что задержался на работе. Верить, что духи в машине от коллеги, которая попросила подвезти. Верить, что всё нормально, просто устал.
Она спрятала чек обратно в карман джинсов и пошла забирать Настю из школы.
По дороге позвонила сестра. Лена жила в Туле и звонила строго по пятницам, в обед, когда младший засыпал.
— Ты как? — спросила Лена.
— Нормально.
— Голос у тебя не нормальный.
Галина молчала. Светофор переключился на зелёный, кто-то сзади посигналил.
— Лен, я потом перезвоню.
— Гал.
— Потом.
Она нажала отбой и проехала перекрёсток. Руки держали руль ровно. Спина прямая. Всё под контролем.
В субботу Игорь сказал, что едет к матери. Его мать жила в Серпухове, и он ездил к ней раз в месяц, иногда реже. Галина не возражала. Она сама звонила свекрови по четвергам: «Антонина Павловна, как давление? Таблетки пьёте?»
Он уехал в десять утра. Настя была у подруги. Галина осталась одна в квартире.
Тишина была такая плотная, что слышно, как гудит холодильник. И как за стеной у соседей работает телевизор, приглушённо, по-воскресному.
Она зашла в их общий банк через приложение. Открыла историю операций по общей карте.
Торговый центр. Ресторан «Веранда». Цветочный магазин. Кинотеатр. Заправка. Снова ресторан. Всё за последние три недели. Суммы небольшие, но аккуратные: полторы тысячи, две, три с половиной.
Галина листала медленно. Палец скользил по экрану, и с каждым движением что-то внутри менялось. Не ломалось. Не рвалось. Скорее, застывало. Как вода, которая покрывается льдом: сначала тонкая плёнка, потом всё толще.
Ресторан «Веранда». Она знала это место. На Большой Дмитровке, второй этаж, столики у окна. Они с Игорем были там пять лет назад, на годовщину. Он тогда заказал вино, которое оказалось кислым, и они смеялись, потому что бутылка стоила больше, чем весь остальной ужин.
Теперь он водил туда кого-то другого.
Галина закрыла приложение. Положила телефон экраном вниз. Посидела так минут пять, глядя в стену. Стена была бежевая, с мелкими трещинами у потолка. Они собирались делать ремонт прошлым летом, но отложили.
Он вернулся в воскресенье вечером. Не в субботу, как обычно. Настя уже спала.
— Мама плохо себя чувствовала, остался на ночь, — сказал он, не снимая куртку.
Галина стояла в коридоре. Тапочки, старая футболка, волосы собраны резинкой. Она посмотрела на него и попыталась увидеть что-то новое. Что-то, что объясняло бы.
Игорь выглядел как обычно. Рост метр семьдесят восемь, широкие плечи, начинающая редеть макушка, которую он зачёсывал справа налево. Тёмные глаза, мешки под ними, свитер с растянутым воротом. Обычный мужчина, сорок один год, немного уставший.
— Ужинал? — спросила она.
— Да, мама накормила.
Он прошёл в комнату. Галина осталась стоять в коридоре. На вешалке висела его куртка. От неё пахло чем-то цветочным. Не сигаретами. Не мамиными пирогами. Цветочным, сладковатым, незнакомым.
Она не стала нюхать специально. Просто стояла рядом и дышала.
В понедельник Галина пошла на работу. Она работала бухгалтером в строительной фирме, третий этаж бизнес-центра у метро «Тульская». Кабинет на двоих с Риммой Васильевной, женщиной шестидесяти двух лет, которая пила чай с лимоном строго в одиннадцать и в три.
Римма Васильевна всё замечала. У неё были маленькие серые глаза за толстыми стёклами очков, и она смотрела ими так, будто просвечивала насквозь.
— Что-то ты бледная, — сказала она в одиннадцать, наливая кипяток.
Галина пожала плечом.
— Не выспалась.
— Угу.
Римма положила лимон в чашку и промолчала. Но промолчала так, что это было громче любого вопроса.
После обеда Галина зашла в банковское приложение. Общая карта. Баланс: тридцать одна тысяча четыреста. Зарплата Игоря приходила двадцать пятого. Её зарплата приходила на отдельную карту. На общую они скидывали по договорённости: он сорок тысяч, она двадцать пять. Из этого оплачивались продукты, коммуналка, Настина гимнастика, бензин.
Система работала семь лет. Как часы. Как холодильник за стеной.
Галина посмотрела на баланс ещё раз. Тридцать одна тысяча четыреста. До двадцать пятого ещё девять дней. Должно хватить, если не считать рестораны и ювелирные.
Она закрыла приложение и вернулась к накладным.
Во вторник Игорь не пришёл ночевать.
Не позвонил. Не написал. Телефон был доступен, но она не стала звонить. Легла в кровать, накрылась одеялом до подбородка и лежала, слушая тишину.
Настя спала в соседней комнате. Через стену было слышно, как она ворочается и бормочет во сне. Иногда дочка разговаривала во сне. Обрывки фраз, непонятные, детские, тёплые.
Галина лежала и считала трещины на потолке. Их было семь, если считать маленькую, которая начиналась от люстры.
В два часа ночи пришло сообщение: «Задержался, приеду утром». Без объяснений. Без «прости» или «не волнуйся».
Она не ответила.
Утром он пришёл, пока Настя завтракала. Сел за стол, налил себе кофе, намазал хлеб маслом. Настя болтала про школу: про Мишу, который принёс хомяка в рюкзаке, про контрольную по математике, про то, что физрук опять кричал.
Игорь слушал, кивал, улыбался. Нормальный отец. Нормальное утро.
Галина стояла у плиты и жарила яичницу. Масло шипело на сковороде. Она смотрела, как белок твердеет по краям, становится хрустящим и коричневым. Некрасивая яичница. Пережаренная.
Она всё равно выложила её на тарелку и поставила перед ним.
— Спасибо, — сказал Игорь.
— Пожалуйста.
Настя допила какао и убежала одеваться. Они остались вдвоём.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
Галина выключила плиту. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было жёлтое, с подсолнухами, она купила его в прошлом августе в «Ашане».
— Говори.
— Не сейчас. Вечером.
— Хорошо.
Он допил кофе и ушёл. Дверь хлопнула. Галина постояла у плиты ещё полминуты, потом выбросила остатки яичницы в мусорное ведро.
Вечером он сказал:
— Я встретил человека.
Галина сидела на диване. Ноги поджаты, руки на коленях. Телевизор был выключен. Настя у бабушки, она сама отвезла её днём, сказала, что нужно доделать отчёт.
— Человека, — повторила Галина.
— Да. Её зовут Вика. Мы познакомились два месяца назад.
Два месяца. Чек из ювелирного был трёхнедельной давности. Рестораны начались раньше.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал Игорь.
Он стоял у окна. Руки в карманах, подбородок опущен. Виноватая поза. Галина знала эту позу: так он стоял, когда поцарапал её машину три года назад. И когда забыл про день рождения свекрови.
— Я думаю, мне лучше пожить отдельно, — продолжил он. — Пока мы разберёмся.
Пока мы разберёмся. Как будто это было общее дело. Совместный проект.
— Где ты будешь жить? — спросила Галина.
Голос ровный. Ни одной лишней ноты.
— У Вики. Она снимает квартиру на Бутырской.
Бутырская. Двадцать минут от их дома на метро. Близко.
— А Настя? — спросила Галина.
— Я буду видеться с ней. По выходным. Или как договоримся.
Договоримся. Ещё одно слово из лексикона переговорных комнат.
Галина встала. Подошла к кухонному столу. На столе стояла ваза с засохшей веткой вербы, которую Настя принесла из парка в апреле. Почки давно опали, ветка стала серой и ломкой.
— Карту ты заберёшь? — спросила она.
Игорь замялся.
— Я переведу деньги на свою. Там осталось немного.
Немного. Тридцать одна тысяча четыреста. Минус его рестораны и кольцо размера шестнадцать с половиной.
— Забирай, — сказала Галина.
Он кивнул. Потом ушёл в спальню и вернулся с сумкой. Не чемоданом. Спортивной сумкой с логотипом «Nike», в которой раньше носил форму на футбол. Футбол он тоже бросил, как и курение.
Он собрал вещи за двадцать минут. Галина не помогала и не мешала. Сидела на кухне, слушала, как он открывает и закрывает шкаф, как молния сумки жужжит, как он споткнулся о порог в коридоре.
— Гал, — сказал он из прихожей.
Она не вышла.
— Я позвоню.
Дверь закрылась. Тихо, не хлопнув. Будто он боялся разбудить кого-то, хотя Насти не было дома.
Галина просидела на кухне до полуночи. Чай остыл в кружке. Она не включала свет, сидела в темноте, и окно напротив светилось голубым от фонаря во дворе.
Всё случилось так, как она себе представляла. Почти слово в слово. Она проигрывала этот разговор в голове пять дней, с четверга, когда нашла чек. Меняла реплики, переставляла паузы, готовила себя. И всё равно внутри было пусто. Не больно. Не обидно. Пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.
Она открыла приложение. Общая карта: ноль рублей ноль копеек. Он перевёл всё. Быстро.
Галина посмотрела на цифры. Ноль. Двенадцать лет. Ноль.
Она закрыла приложение, допила холодный чай и пошла спать.
Утром она проснулась в шесть. За окном серело, и птицы уже начали. Воробьи, наглые и громкие, как будто им не было дела до того, что происходит в чужих квартирах.
Галина встала, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Тридцать восемь лет. Русые волосы, собранные в хвост. Тонкие губы, небольшой шрам над правой бровью от детской качели. Серые глаза с жёлтыми крапинками у зрачка. Обычное лицо. Не плохое. Просто привычное.
Она оделась и вышла из дома в семь. Банк открывался в девять, но ей нужно было пройтись. Ноги несли по знакомому маршруту: через двор, мимо детской площадки, где Настя каталась на горке, когда ей было четыре, мимо магазина, где они с Игорем покупали ёлку каждый декабрь. Мимо остановки, мимо ларька с шаурмой, мимо всего, что было их общим и перестало быть.
В восемь сорок она стояла у двери банка. Первая в очереди, потому что очереди не было. Только охранник, который протирал стеклянную дверь тряпкой.
— Ещё двадцать минут, — сказал он.
— Подожду.
Она села на лавку рядом с входом. Асфальт был мокрый после ночного дождя, и пахло мокрой землёй и чем-то железным. Где-то капало. Мерно, ритмично, как метроном.
Галина достала телефон. Позвонила Лене.
— Ты чего в такую рань? — сонно спросила сестра.
— Игорь ушёл.
Пауза. Долгая, секунд на пять.
— К кому?
— К Вике. Ей двадцать шесть, снимает квартиру на Бутырской.
— Откуда ты знаешь?
— Он сказал.
— А ты?
— А я сижу у банка и жду, пока откроется. Хочу открыть свой счёт.
Ещё пауза. Короче первой.
— Правильно, — сказала Лена. — Правильно делаешь.
— Я знаю.
— Ты как?
— Пока не поняла.
Она нажала отбой, когда охранник начал открывать дверь.
Внутри было прохладно и пахло пластиком. Девушка за стойкой улыбнулась профессиональной улыбкой: зубы белые, помада ровная, имя на бейджике: Алиса.
— Доброе утро. Чем могу помочь?
— Хочу открыть расчётный счёт. И карту к нему.
Алиса кивнула, повернула монитор.
— Паспорт, пожалуйста.
Галина достала паспорт из сумки. Обложка потёртая, бордовая, с царапиной на уголке. Внутри фотография десятилетней давности, где она с короткой стрижкой и чуть испуганными глазами.
— Дебетовую? — уточнила Алиса.
— Да.
— С кешбэком?
— Просто карту. Без лишнего.
Алиса печатала быстро, щёлкая ногтями по клавиатуре. Галина сидела и ждала. На стене висел плакат: счастливая семья, две машины, дом с газоном. Рекламная ипотека.
Она отвернулась.
— Готово. Карта будет через три рабочих дня. Пока можете пользоваться виртуальной, через приложение.
— Хорошо.
— Хотите подключить уведомления?
— Да.
Алиса распечатала договор. Галина подписала не читая. Потом прочитала. Перечитала ещё раз, медленно, водя пальцем по строчкам. Привычка бухгалтера.
— Всё в порядке? — спросила Алиса.
— Всё в порядке.
Она вышла из банка в девять двадцать три. Солнце уже выглянуло, и мокрый асфальт блестел. Воробьи перебрались с крыши на тротуар и прыгали у урны.
Галина перевела на новый счёт свою зарплату. Сорок семь тысяч. Не много. Но это были её деньги. Только её.
На работе Римма Васильевна посмотрела на неё поверх очков.
— Выспалась?
— Нет.
— Чай будешь?
— Буду.
Римма налила две чашки. Лимон, кипяток. Привычный ритуал.
— Муж ушёл, — сказала Галина. Сама не поняла, зачем. Вырвалось.
Римма поставила чайник на место. Не охнула, не схватилась за щёку, не сказала «бедная ты моя». Просто кивнула.
— Деньги забрал?
— С общей карты. Всё.
— Свой счёт открыла?
— Сегодня утром.
— Молодец.
Они пили чай молча. За окном грохотал экскаватор на стройке. Стёкла мелко дрожали.
— У меня первый тоже так ушёл, — сказала Римма через минуту. — В девяносто втором. Забрал сберкнижку и ушёл к парикмахерше.
— И что потом?
— Потом парикмахерша его выгнала. А я уже жила другой жизнью.
Римма допила чай, ополоснула кружку и вернулась к компьютеру. Разговор был окончен. И этого было ровно столько, сколько нужно.
Вечером Галина забрала Настю от свекрови. Антонина Павловна открыла дверь и посмотрела долгим взглядом. Губы сжаты, морщины у рта стали глубже.
— Он мне позвонил, — сказала свекровь.
— Я знаю.
— Дурак.
Галина не ожидала этого слова. Не от Антонины Павловны, которая всю жизнь защищала сына, как волчица.
— Дурак, — повторила свекровь. — Настю мне привози когда надо. Я никуда не денусь.
Настя выбежала из комнаты, обняла мать за ноги.
— Мам, а бабушка научила меня делать вареники!
— Какие?
— С картошкой. И один получился кривой, но вкусный.
Галина присела на корточки. Обняла дочку. Прижалась щекой к её макушке, которая пахла детским шампунем и чем-то мучным, от вареников.
— Поехали домой, — сказала она.
— А папа дома?
Пауза. Короткая, но Антонина Павловна за спиной отвернулась к стене.
— Папа сейчас живёт в другом месте. Ненадолго.
— Почему?
— Так бывает. Он тебя любит. И я тебя люблю.
Настя подумала секунду.
— Ладно. Поехали.
В машине Галина включила радио. Та же станция. Другая песня. Настя не подпевала, смотрела в окно на проплывающие фонари.
Дома было тихо. Той тишиной, которая бывает, когда из квартиры исчезает человек. Не звук, не голос. Присутствие. Воздух становится другим, когда в нём на одно тело меньше.
Галина уложила Настю. Почитала ей вслух, как обычно: двадцать страниц «Волшебника Изумрудного города», голос Страшилы она делала смешным, и дочка хихикала, уткнувшись в подушку.
Потом вышла на кухню.
На столе стояла его чашка. Синяя, с трещиной на ручке, которую он заклеил суперклеем и гордился этим. Галина взяла её, повертела в руках. Тяжёлая. Керамика, не фарфор.
Она открыла шкаф и поставила чашку на верхнюю полку. Ту, до которой нужно тянуться на цыпочках. Не выбросила. Не разбила. Просто убрала повыше.
Следующие дни шли одинаково и по-разному одновременно. Утро, Настя, школа, работа, накладные, чай с Риммой Васильевной, вечер, ужин на двоих, книжка, сон.
Игорь позвонил в четверг. Через неделю после ухода.
— Как Настя?
— Нормально. Контрольную написала на четыре.
— Хорошо. Я хочу в субботу её забрать. В парк.
— Забирай.
Пауза.
— Гал, ты…
— Что?
— Ничего. В субботу в десять.
— Хорошо.
Она нажала отбой и поймала себя на том, что ждала чего-то другого. Другого тона, других слов. Может, «я ошибся». Или хотя бы «как ты?».
Но «как ты» не прозвучало. И она подумала: наверное, и не прозвучит.
В пятницу на работе Галина пересчитала бюджет. Свой, личный. Зарплата сорок семь тысяч. Аренда квартиры: ноль, квартира была её, досталась от бабушки. Коммуналка: шесть тысяч. Продукты: пятнадцать. Настина гимнастика: четыре. Бензин: пять. Остаток: семнадцать тысяч.
Семнадцать тысяч. На одежду, лекарства, непредвиденное, на всё. Раньше было проще. Раньше было шестьдесят пять на двоих, и никто не считал.
Она посмотрела на цифры в тетрадке. Почерк мелкий, ровный, бухгалтерский.
— Римма Васильевна.
— М?
— Как вы тогда справились? В девяносто втором.
Римма сняла очки и протёрла их подолом кофты.
— Подработку взяла. Вечерами набивала данные в кооперативе. Платили мало, но стабильно. А потом нашла место получше. И через год уже не вспоминала, что когда-то считала копейки.
— Через год?
— Через год. Не через день. Через год.
Галина кивнула. Год. Это можно пережить.
В субботу Игорь забрал Настю в десять. Галина открыла дверь и увидела его на пороге: чистая рубашка, новый одеколон, волосы зачёсаны аккуратнее обычного. Он старался. Для дочки или для себя.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Настя выскочила в коридор.
— Пап!
Она обняла его, и он подхватил её, и Галина смотрела на это, стоя в дверях, и руки сами нашли дверной косяк. Пальцы вцепились в дерево.
— К шести привезёшь? — спросила она.
— К шести.
Они ушли. Галина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Постояла так минуту. Потом выпрямилась, прошла на кухню и открыла ноутбук.
Она зашла на сайт вакансий. Набрала: «бухгалтер, подработка, удалённо». Восемнадцать результатов. Она открыла первый. «Ведение учёта для ИП, 3-5 часов в неделю, оплата 12 000 в месяц». Открыла второй. Третий.
К двенадцати она отправила четыре отклика. К двум часам один работодатель ответил и предложил созвониться в понедельник.
Галина закрыла ноутбук и пошла готовить обед. Для себя одной. Суп. Простой, куриный, с лапшой. Она чистила морковь и думала, что странно готовить суп для одного человека. Кастрюля казалась слишком большой. Она достала маленькую.
Вечером Настя вернулась довольная. Мороженое, карусели, утки в пруду.
— Пап купил мне браслет! — она протянула руку. Тонкий серебристый браслет с маленькой звёздочкой.
Галина посмотрела на браслет. На маленькое запястье дочки. На звёздочку, которая блестела под лампой.
— Красивый, — сказала она.
— Пап сказал, это потому что я его звёздочка.
Галина улыбнулась. Губы сами сложились в улыбку, хотя глаза оставались сухими и неподвижными.
— Конечно, звёздочка.
Настя убежала мыть руки перед ужином. Галина осталась в коридоре. Посмотрела на вешалку. На том месте, где висела его куртка, теперь висел Настин дождевик. Жёлтый, с капюшоном.
Пустого места не было.
В понедельник она созвонилась с работодателем. Женщина по имени Диана, владелица интернет-магазина детской одежды. Голос быстрый, деловой, с лёгкой хрипотцой.
— Вы с «1С» работаете?
— Двенадцать лет.
— Первички много. Справитесь?
— Справлюсь.
— Попробуем. Начнём со следующей недели. Пришлю доступы.
Разговор занял четыре минуты. Галина положила трубку и посмотрела на экран. Двенадцать тысяч сверху. Итого двадцать девять тысяч свободных. Не роскошь. Но воздух.
Римма Васильевна подвинула к ней чашку чая.
— Нашла?
— Нашла.
— Вот и хорошо.
Прошёл месяц. Потом ещё один.
Галина привыкала. К ужинам на двоих, к тишине после девяти, к тому, что некому рассказать про дурацкую ситуацию на работе, когда подрядчик прислал накладную на имя несуществующей фирмы.
Но привыкание шло не линейно. Были дни, когда всё казалось нормальным, простым, понятным: работа, дочка, суп, сон. А были вечера, когда она открывала шкаф за чем-нибудь и видела на верхней полке синюю чашку с заклеенной трещиной. И стояла так, с вытянутой рукой, не касаясь её.
Игорь платил алименты. Двадцать пять процентов от зарплаты, как положено. Переводил аккуратно, пятого числа. Забирал Настю по субботам. Привозил к шести. Вежливый, пунктуальный. Чужой.
Однажды Настя спросила:
— Мам, а папа к нам вернётся?
Они сидели на кухне. Настя рисовала, Галина проверяла отчёт для Дианы. На столе стояла ваза. Галина выбросила засохшую вербу и поставила живые ромашки. Настя сама нарвала их у подъезда.
— Не знаю, — сказала Галина.
— А ты хочешь?
Она отложила ручку. Посмотрела на дочку. Круглое лицо, веснушки на носу, карие глаза Игоря.
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо.
— А тебе?
— Мне уже хорошо.
Настя подумала.
— Потому что у тебя есть я?
— Потому что у меня есть я.
Настя не совсем поняла, но кивнула. И продолжила рисовать. Дом, дерево, солнце. Классический детский рисунок. Два человека рядом с домом. Не три.
Галина заметила. Ничего не сказала.
В октябре Лена приехала из Тулы на выходные. Привезла банку варенья и тёплые носки для Насти.
Они сидели на кухне вечером, пили вино. Дешёвое, из «Пятёрочки», но холодное и кисловатое, как раз то, что нужно.
— Ну рассказывай, — сказала Лена.
— Что рассказывать. Живу. Работаю. Подработку взяла, веду учёт для одного магазина.
— А он?
— Живёт на Бутырской. С Викой. Алименты платит.
— Звонит?
— По делу. Про Настю.
— А не по делу?
— Нет.
Лена покрутила бокал.
— Ты похудела.
— Есть меньше стала.
— Нет. Ты по-другому выглядишь. Прямее как-то.
Галина посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Лицо размытое, контуры нечёткие. Но спина действительно прямая.
— Может быть, — сказала она.
— Гал.
— М?
— Ты молодец.
Галина отпила вино. Кислое, вяжущее. Но тёплое внутри.
— Я просто делаю то, что надо. Утром встаю, вечером ложусь.
— Это и есть молодец.
Они помолчали. За стеной у соседей кто-то играл на пианино. Криво, с запинками, детскими пальцами.
— Знаешь что, — сказала Галина. — Я тут подумала. Хочу Насте пианино купить. Ей нравится музыка, она в школе в хор записалась.
— Пианино же дорогое.
— Электронное. Тысяч за пятнадцать можно найти. Буду откладывать.
Лена улыбнулась.
— Вот. Это я узнаю. Это моя сестра.
В ноябре Галина купила пианино. Не за пятнадцать тысяч, а за двенадцать: нашла на «Авито», почти новое, женщина продавала, потому что дочка бросила занятия.
Настя увидела инструмент в комнате и замерла на пороге.
— Это мне?
— Тебе.
— Мам!
Она бросилась обнимать Галину с такой силой, что та покачнулась и схватилась за дверной косяк. Опять этот косяк. Но в этот раз она держалась не от пустоты, а от того, что дочка врезалась в неё на бегу.
Настя села за пианино и нажала клавишу. Нота зазвучала чисто, длинно, заполняя комнату.
— Я буду учиться! Каждый день!
— Каждый день не обязательно.
— Нет, каждый!
Галина стояла в дверях и слушала, как дочка нажимает клавиши одну за другой. Не мелодия. Просто звуки. Но в этих звуках было столько всего, что горло перехватило. Она сглотнула и пошла на кухню ставить чайник.
В декабре позвонил Игорь. Не в субботу. В среду, вечером.
— Гал, у нас разговор.
— Говори.
— Я хочу увеличить алименты. Мне повысили оклад.
— Хорошо.
Пауза.
— И ещё. Я… Мне жаль.
Она стояла у окна. Снег шёл крупными хлопьями, медленными, как в замедленной съёмке. Фонарь освещал их снизу, и они казались золотыми.
— Мне тоже, — сказала она.
— Вика… Мы расстались.
Галина молчала. Снег падал.
— Я не прошу вернуться, — сказал он быстро. — Я просто хотел, чтобы ты знала.
— Я знаю.
— Хорошо.
— Хорошо.
Она положила трубку. Стояла у окна, пока снег не залепил стекло. Где-то за стеной Настя играла гамму. До-ре-ми-фа-соль. Запиналась на «ля», начинала сначала.
Галина не чувствовала ни радости, ни злости, ни удовлетворения. Ничего из того, что должна была бы, наверное, чувствовать. Внутри было тихо и ровно, как снежное поле за городом.
Она отошла от окна, достала телефон и открыла банковское приложение. Свой счёт. Баланс: восемьдесят три тысячи. Копила с августа. Медленно, по чуть-чуть, как копят люди, которые знают цену каждой купюре.
Восемьдесят три тысячи. Это была не свобода. Это был фундамент.
Она закрыла приложение и пошла на кухню. Открыла шкаф, потянулась на цыпочках, достала с верхней полки синюю чашку. Повертела в руках. Трещина на ручке, заклеенная суперклеем. Тяжёлая. Керамика.
Галина поставила чашку на стол. Налила в неё чай. Села и отпила глоток.
Чай был горячий. Чашка была просто чашкой.
