— Сейчас сезон — потом жалеть будешь! Клубника не ждёт, а ты с ней возишься, как барыня!
Кира переложила сына на левую руку, правой сняла с плиты таз. Пар ударил в лицо. На кухне дачного дома под Серпуховом стояла Галина Тихоновна — свекровь, в панбархатной кофте цвета бордо, с крупной камеей на груди, и командовала процессом, не притрагиваясь ни к чему.
— Куда сахар сыпешь? Ложкой мерь, не на глаз! Испортишь — а сахар нынче дорогой.
Кира мерила. Восьмой час на ногах. Годовалый Мишка на бедре хныкал, тянулся к блестящему тазу, она отводила его ручку от края. Другой рукой снимала пенку. Спина не разгибалась с утра.
— Пенку не выбрасывай! Пенку в блюдце, это ж самое вкусное. Вот молодёжь, ничего не знает.
На плите — четыре конфорки под завязку. Компот из вишни, варенье из клубники, стерилизовались банки, грелась вода для Мишкиной каши. Жара в кухне стояла такая, что блузка на спине давно промокла насквозь.
Свекровь села на табурет у окна. Достала телефон, поправила камею.
— Раисе позвоню, скажу, что закатки в этом году ранние.
Кира считала про себя. Клубнику она в июне обирала сама — грядки полола, поливала, вставала в пять, пока Мишка спал. Свой труд, свои руки. Ягоду свекровь теперь пускала на варенье вёдрами, «на всю родню, на зиму». Кому эта родня — Кира видела дважды за год.
Мишка захныкал громче. Она качнула его, губами тронула лоб — горячий? Или это от кухонного пекла. Понять было некогда.
— Да не носись ты с ним! — не оборачиваясь, бросила свекровь. — Мой Толик в его годы на полу сидел, и ничего, вырос. Разбаловала.
Толик — муж. Второй месяц на вахте, в Новом Уренгое. Звонил через день, коротко: «Как вы там? Мамку слушайся, она плохого не посоветует».
К обеду банки кончились. Кира спустилась в погреб за новыми, с Мишкой на руках, по крутой лесенке боком. Наверху свекровь голосила в трубку:
— …да я ж одна на всём хозяйстве! Невестка-то есть, да толку. Молодая, а неповоротливая. Всё приходится показывать!
Кира поднялась с банками. Свекровь этого не слышала — телефон лежал на подоконнике, на громкой связи, руки у Галины Тихоновны были заняты семечками.
— …а что делать, Раисочка. Терплю. Ради Мишеньки. Сын деньги шлёт, я тут кручусь, она вроде при деле, а всё одно — не хозяйка. Пыль в углах, борщ пустой.
Кира поставила банки на стол. Тихо.
— Ой, да ладно, — свекровь наконец подняла глаза, увидела невестку, ничуть не смутилась. — Слыхала? Ну и правильно. Учись, пока я живая.
Вечером, уложив Мишку, Кира вышла на террасу и набрала не мужа. Сестру.
— Оль. Я так больше не могу. Двенадцать часов на плите, Мишка на руках, она сидит и командует. Руки все обожгла.
Ольга помолчала. Вздохнула.
— Кир, ну а ты чего хотела? Все так живут. Я в декрете тоже пахала, с двумя. Никто не носился. Потерпи, ради ребёнка. Потом легче будет.
— Когда потом?
— Ну когда-нибудь. Свекровь-то кормит вас, крыша есть. Не гневи бога.
Кира положила трубку. Посидела. Набрала мать.
— Мам.
Рассказала. Коротко, уже без слёз — слёзы кончились ещё на плите.
— Кирочка, — мать заговорила мягко. — Ну строгая свекровь, так что ж теперь. Она тебя под крышей держит, кормит. Толя на вахте старается. Не ссорься ты с ней. Стерпится. Мы все терпели.
— А если я уйду?
— Куда ты уйдёшь с годовалым-то? На что? Не дури. Терпи, дочка. Так все живут.
Гудки.
Кира сидела в темноте. За стеной сверчки, в доме — тишина. Она позвонила двум самым близким людям. Обе сказали одно и то же слово. Терпи. Ни одна не сказала: я приеду.
Наутро свекровь снова стояла над плитой — то есть рядом с плитой, у стены, руки в боки.
— Сегодня смородину. Чёрную и красную отдельно. И огурцы пора, переросли уже. Ты чего скисла? Отдохнула ночью — и вперёд. Молодая же.
Кира кормила Мишку кашей. Ложка. Ещё ложка.
— Галина Тихоновна. Я сегодня варить не буду.
Свекровь обернулась всем корпусом. Камея качнулась.
— Это как — не будешь?
— Не буду. Мишка вчера горячий был. Я к врачу его свезу, в посёлок.
— Какой врач! Зубки лезут, вот и горячий! Выдумала. Смородина ждать не будет, осыпется!
— Значит, осыпется.
Кира встала. Прошла в комнату. Стала складывать в сумку детские вещи — распашонки, памперсы, банку смеси.
Свекровь встала в дверях.
— Ты что удумала?
— Уезжаю.
— Куда?! — свекровь задохнулась. — Ты… ты сына бросаешь?! Толику на вахту позвоню! Он тебе покажет!
— Звоните.
— Неблагодарная! Я тебя под крышу пустила, кормила, а ты!
Кира застёгивала сумку. Руки не дрожали — она сама удивилась. Внутри было ровно и пусто, как выметенный погреб.
— Я на вахте деньги зарабатываю, а ты мне жалуешься на варенье! — заголосила свекровь в трубку. Это она уже Толику дозвонилась, тут же, при Кире. — Приезжай, разбирайся со своей! Бросает всё, дитё хватает — и в бега!
Кира взяла Мишку. Вторую сумку — на плечо. Прошла мимо свекрови в дверях.
— Стой! А ну стой! — Галина Тихоновна схватилась было за косяк, шагнула следом — и осталась стоять на пороге кухни, не дойдя до крыльца. Табурет за её спиной опрокинулся, семечки рассыпались по полу веером.
Кира не обернулась.
До автобусной остановки было двадцать минут пешком, полем. Мишка на руках, две сумки оттягивали плечи. Автобус на Серпухов — в 11:40. Она успела.
Пока ехала, телефон разрывался. Толик — три раза. Свекровь — пять. Сестра — Кира и ей звонить не стала. Свекровь работала быстро.
К вечеру Кира была уже «та самая, которая сбежала».
В посёлке она сняла комнату — восемнадцать тысяч в месяц, у немолодой женщины по имени Валентина Степановна. Комната маленькая, с отдельным входом, кровать, стол, детская кроватка нашлась у хозяйки на чердаке.
— Плату вперёд, — сказала Валентина Степановна. Без злобы, но и без тепла. — Ребёнок ночью орать будет?
— Постараюсь, чтоб нет.
— Ну смотри.
И всё. Никаких вопросов. Никаких «бедная ты моя». Просто ключ, комната, тишина.
В первую ночь Кира лежала и слушала эту тишину. Никто не командовал за стеной. Никто не голосил в трубку. Никто и не спешил на помощь. Мишка спал ровно — температуры не было, зубки, свекровь угадала. Единственное, в чём угадала.
Прошёл год.
Кира встала на ноги. Не сразу — первые месяцы были глухие, считала каждую тысячу. Курица, овощи, молоко, каша — деньги таяли к середине месяца. Мишку взяли в ясли, она вышла на удалёнку, оператором в колл-центр, потом перевели на обработку заявок — платили тысяч пятьдесят пять. Сняла однушку в Серпухове, поближе к работе.
Толик приезжал раз. Стоял в дверях, мялся.
— Ну ты это… мамка погорячилась. Возвращайся. Чего вы будете тут одни.
— Не будем ссориться, Толик. Иди.
Больше не приезжал. Звонил на Мишкин день рождения, обещал алименты — исполнительный лист Кира оформила сама, устным обещаниям цену она уже знала.
Валентина Степановна, бывшая хозяйка, как-то позвонила — не по делу, просто. От неё Кира и узнала: Галина Тихоновна всей округе рассказывает, как невестка бросила больного ребёнка на произвол, сбежала к любовнику, семью разрушила. Варенье в тот год так и скисло — свекровь одна не осилила, руки-то заняты были только семечками да телефоном.
— Ты не бери в голову, — сказала Валентина Степановна. — Собака лает.
— Не беру, — ответила Кира. И не брала.
Сестра объявилась к весне. Написала в мессенджере: «Как ты? Мама переживает». Кира прочитала. Ответила через день: «Нормально. Всё хорошо». Больше сестра не писала.
Мишке теперь два. Здоровый, крепкий, бегает. Она справилась — сама, без единого приехавшего.
Но вечерами, когда сын засыпал, Кира сидела на кухне маленькой съёмной однушки и чувствовала не злость и не обиду. Что-то тише и хуже. Она позвонила тогда двоим самым родным — и обе сказали «терпи». Ни одна не приехала. И теперь на том месте, где раньше была вера, что за тебя кто-то встанет, было ровно и пусто. Прибрано, чисто — и никого.
Она сама себя вытащила. Это она усвоила твёрдо. Только цена оказалась такая, что не разложишь по банкам и не закатаешь на зиму.
Кира допила остывший чай. Достала телефон, открыла заявки на завтра и выставила будильник на шесть.
