Марина стояла на кухне и слушала, как за стеной глухо стучит перфоратор. Звук отдавался в висках и почему-то в животе — малыш на тридцать четвёртой неделе не любил громких звуков и начинал ворочаться, будто искал, куда спрятаться.
Она сама выбрала этот перфоратор три месяца назад — тяжёлый, профессиональный, синего цвета, — потому что дешёвый ломался на второй стене. Сама несла его из строительного магазина, хотя живот уже мешал наклоняться за пакетами. Муж, Артём, тогда сказал: «Давай я схожу», — но у него была смена, а плитка ждать не могла. Марина донесла сама. Тогда она гордилась собой.
Сейчас она стояла и слушала, как этим же перфоратором её свекровь, Людмила Викторовна, крушит плитку в будущей детской.
— Мам, ну ты ж говорила, что бежевый — это скучно, — донёсся из комнаты голос Артёма, покорный и слегка виноватый, каким он разговаривал с матерью с самого детства, судя по рассказам его же сестры.
— Скучно — не то слово, сынок. Это цвет казармы. Ребёнку нужны яркие краски, стимуляция для развития. Я в институте слушала лекцию, там психолог рассказывал: серые стены — это будущая депрессия у детей.
Марина закрыла глаза. Она помнила эту плитку. Двадцать три тысячи рублей, оплаченные с зарплаты за декабрь, которую она откладывала специально, потому что хотела, чтобы в детской было спокойно, не пёстро — спокойно. Она читала статьи, советовалась с педиатром, выбирала оттенок три недели.
Она вошла в комнату и увидела то, что могла увидеть только в кошмаре: свекровь, в перчатках по локоть, отбивает молотком края уже уложенной плитки, а Артём, её муж, стоит рядом с совком и сметает осколки, как послушный ученик.
— Что вы делаете? — голос прозвучал тише, чем она хотела.
— Мариночка, приляг, тебе вредно нервничать, — не оборачиваясь, бросила Людмила Викторовна. — Мы тут решаем важные вещи.
— Мы? Кто «мы»? Это моя квартира, это я выбирала плитку.
— Твоя квартира — общая, — впервые повернулся Артём, и в его глазах не было ни капли смущения, только лёгкое раздражение, как у человека, которого отвлекают от важного дела. — Мама права, серый цвет — не для ребёнка. Ну какая разница, перестелим.
— Разница в двадцати трёх тысячах рублей и в том, что я четыре часа на карачках эту плитку клала!
— Деньги — тлен, — отрезала свекровь, наконец обернувшись. Её лицо, обычно любезно-приторное, вдруг стало жёстким, будто маска треснула. — А здоровье внука — это важнее любых денег. Ты вот стоишь, кричишь, нервничаешь — а это всё через плаценту к ребёнку идёт, между прочим. Ты об этом подумала?
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком — не от обиды даже, а от абсурдности происходящего. Она беременна восьмой месяц, она час назад вернулась с работы, у неё болит поясница так, что хочется лечь на пол прямо тут, а её же обвиняют в том, что она «вредит ребёнку» тем, что защищает свой собственный ремонт.
— Артём, — сказала она, стараясь говорить ровно, — скажи маме, чтобы она прекратила. Это наш дом. Наш с тобой.
Он замялся, посмотрел на мать, потом на жену — и в этом взгляде метании Марина впервые за три года брака увидела то, чего боялась увидеть больше всего: он не знал, на чьей он стороне. Хуже того — казалось, что вопрос вообще не стоял для него так, как стоял для неё.
— Мам, может, правда, хватит на сегодня? — промямлил он, и это была не защита жены, а просьба к матери сделать перерыв, как будто спор шёл не о правах Марины, а об усталости всех присутствующих.
— Хватит? — Людмила Викторовна выпрямилась, картинно потирая поясницу. — Я тут ради вас стараюсь, а меня же ещё и гонят. Ладно. Раз я тут лишняя…
— Мам, ну не начинай, — тут же испугался Артём, бросаясь к ней. — Никто тебя не гонит. Просто… может, доделаем завтра?
Марина смотрела на эту сцену — взрослый тридцатидвухлетний мужчина уговаривает мать не обижаться, пока его беременная жена стоит посреди разбитой плитки, — и чувствовала, как внутри что-то холодеет. Не злость даже. Ясность.
— Знаешь что, — сказала она тихо. — Доделывайте. Оба. А я пойду прилягу. Раз мне вредно нервничать.
Она вышла из комнаты, и уже в коридоре услышала, как свекровь довольно произнесла: «Ну вот, отдохнёт — и подобреет». Артём не сказал ничего.
Марина лежала на диване в гостиной и смотрела в потолок. Из детской доносился размеренный стук — свекровь методично отбивала уже уложенную плитку, а муж всё так же покорно подметал осколки. Она слышала обрывки разговора: «вот тут ещё пыльно», «аккуратнее, не порежься», «мама, дай я сам подниму» — заботливые, тёплые интонации, которых она не слышала в свой адрес уже несколько недель.
Телефон завибрировал. Сообщение от мамы: «Как дела, солнышко? Врач когда снова?» Марина посмотрела на экран и вдруг поняла, что не может ответить — если начнёт печатать, расплачется, а плакать сейчас нельзя, потому что тогда придётся объяснять, а объяснять — значит признать вслух то, что она уже поняла где-то на уровне живота.
Она встала, придерживаясь за подлокотник, и медленно пошла на кухню. Открыла холодильник, налила воды. Руки слегка дрожали. За стеной раздался смех — Артём над чем-то засмеялся вместе с матерью, лёгким, беззаботным смехом человека, у которого всё в порядке.
Она вернулась в коридор и остановилась у приоткрытой двери детской. Свекровь как раз выпрямлялась, снимая перчатки.
— Артёмушка, ты растёшь прямо на глазах, когда сам решения принимаешь, — сказала она с той особой гордостью, с какой хвалят ребёнка, впервые завязавшего шнурки. — А то всё жена, жена. Пора и своё мнение иметь.
— Да я и имею, мам, — неуверенно отозвался Артём, но было видно, что похвала ему приятна, как приятна была бы школьнику пятёрка.
Марина стояла в тени коридора и слушала, и вдруг с какой-то пугающей ясностью поняла главное: дело было вовсе не в плитке. И даже не в перфораторе, и не в двадцати трёх тысячах рублей. Дело было в том, что её муж — взрослый мужчина, отец её будущего ребёнка — так и не отделился от матери. Он был её продолжением, её рукой, её эхом. И сейчас, стоя на пороге отцовства, он выбирал не жену, не семью, которую сам создавал, — он выбирал одобрение матери, потому что оно было для него роднее и понятнее, чем поддержка жены.
Она вошла в комнату. Оба вздрогнули, как застигнутые врасплох подростки.
— Артём, — сказала она спокойно, без надрыва, — я хочу, чтобы ты мне ответил на один вопрос. Прямо сейчас, здесь.
— Какой вопрос? — насторожился он.
— Если бы твоя мама сказала, что рожать я должна дома, без врачей, потому что у неё «дар» и она поможет — ты бы её послушал?
— Ну зачем ты так сразу… — начал он.
— Артём. Просто ответь.
Повисла тишина. Свекровь фыркнула и отвернулась к окну, всем видом показывая, что вопрос ей неприятен. А Артём молчал секунд десять — и эти десять секунд сказали Марине больше, чем сказали бы любые слова.
— Мама лучше знает, что для семьи хорошо, — произнёс он наконец тихо, будто оправдываясь. — Она троих подняла. У неё опыт.
Марина кивнула медленно, будто ставила точку не в разговоре, а в чём-то гораздо большем.
— Спасибо, что ответил, — сказала она. — Знаешь, я тут подумала: самый тяжёлый развод случается не из-за измены и не из-за денег. А из-за одной простой фразы мужчины: «Мама лучше знает». Ты её только что сказал. Дважды за вечер, если считать про плитку.
— Марина, не драматизируй…
— Я не драматизирую. Я, наконец, слышу. Просто раньше не хотела слышать.
Она вышла из детской, взяла телефон и, стоя у окна, набрала номер сестры — не для того, чтобы звать на помощь, как когда-то Алина звала отца и братьев, а для того, чтобы просто сказать вслух то, что до этого вечера боялась произнести даже мысленно: «Кажется, я поняла, что буду растить ребёнка одна. Не потому что он уйдёт. А потому что он уже давно не со мной — он с мамой».
За окном темнело. В детской снова застучал молоток — свекровь показывала сыну, как правильно держать зубило. Ребёнок внутри Марины несколько раз мягко толкнулся, будто спрашивал: что дальше?
Марина положила руку на живот и впервые за вечер улыбнулась — не радостно, а как-то устало и твёрдо, как улыбается человек, который наконец перестал ждать, что всё само наладится.
