Дмитрий продал квартиру в столице республики в понедельник. Во вторник уволился. В среду купил дом в глухой деревне, где даже асфальт кончался за три километра до околицы. А в четверг поехал за козами.
Коллеги с работы — айтишники, народ понимающий — решили, что он сошёл с ума. Димон, говорили, ты чего? У тебя же карьера. Ты же в топ-разработчиках ходил. Тебя же через полгода начальником отдела должны были сделать.
Дмитрий слушал, кивал, а сам думал: «Вот именно. Начальником отдела. А дальше что? Ещё десять лет в опенспейсе? Ещё десять лет планёрок и дедлайнов?»
Ему было двадцать девять. Он десять лет писал код. Десять лет смотрел в монитор. И в какой-то момент понял: он не живёт. Он — функция. Обрабатывает входящие данные, выдаёт результат. Как программа.
А хотелось — воздуха. Земли. Настоящего дела. Чтобы не виртуальные кнопки нажимать, а что-то руками делать. Что-то, что можно пощупать.
Козы подвернулись случайно. Дмитрий искал в интернете «чем заняться в деревне» и наткнулся на статью о сыроварении. Прочитал раз, другой, третий. И загорелся. Почему нет? В Европе вон крафтовые сыроварни — целая индустрия. А здесь — глухая деревня в Республике Коми, чистый воздух, альпийские луга, считай. Только коз нет. И сыра нет. И вообще ничего нет.
«Значит, будет», — подумал Дмитрий и купил билет на выставку козоводства в соседнюю область.
Дом он купил старый, крепкий. Сруб ещё дедовский, на фундаменте из лиственницы — такая и сто лет простоит. Внутри, правда, всё разваливалось. Печь дымила. Полы скрипели. Электричество было, но проводку не меняли с семидесятых годов — розетки искрили, если включить одновременно чайник и обогреватель.
Деревня — улиц пять, домов двадцать, из них жилых — половина. Остальные — с заколоченными окнами, с провалившимися крышами, с крапивой в человеческий рост. Магазин работал три дня в неделю. Школу закрыли лет десять назад. Автобус ходил раз в сутки.
Соседи — человек пять постоянных жителей — смотрели на Дмитрия с подозрением. Городской. На иномарке приехал. С ноутбуком. И главное — зачем ему здесь дом? Не рыбачит, не охотится, не пьёт. Сидит вечерами на крыльце, смотрит в закат, как ненормальный.
— Ты, парень, это… беглый, что ли? — спросил сосед Егорыч, дед лет семидесяти, на третий день. — От кого прячешься?
— Ни от кого. Просто жить здесь буду.
— Жить? — Егорыч хмыкнул. — А чего тут жить-то? Молодёжь вон вся разбежалась. А ты — наоборот. Чудной ты.
— Чудной, — согласился Дмитрий. — Это точно.
Егорыч покрутил пальцем у виска и ушёл. Но необидно — по-соседски. Мол, гляди, парень, дело твоё. Хочешь быть дураком — будь. Только дом не спали.
Коз Дмитрий привёз через неделю.
Пять штук. Зааненская порода — белые, с длинными висячими ушами, с умными жёлтыми глазами. Красавицы. Он купил их в племенном хозяйстве за двести километров отсюда и вёз в прицепе. Козы блеяли на всю трассу, а Дмитрий сидел за рулём и улыбался как ребёнок.
Деревня обомлела.
— Ты чего привёз-то? — Егорыч вышел на улицу и замер с открытым ртом. — Это что за звери?
— Козы. Зааненские. Молочные.
— Я вижу, что не медведи! А зачем они тебе?
— Сыроварню буду открывать.
Егорыч долго молчал. Потом сел на скамейку у забора и засмеялся — тихо, дребезжаще, по-стариковски.
— Сы-ро-вар-ню… — повторил он по слогам. — Ты, парень, прости, но дурью маешься. Какой сыр? Тут молоко-то пить перестали — коров никто не держит. А ты — сыр. Да ещё козий. Кто его покупать будет?
— Посмотрим, — сказал Дмитрий.
— Смотри-смотри… — Егорыч махнул рукой и пошёл к себе. У калитки обернулся: — Козлятник-то хоть построил?
— Построю.
— Ну-ну.
Козлятник он строил месяц.
Вставал в шесть утра. Завтракал гречкой с тушёнкой. И шёл работать. Доски, гвозди, шифер, утеплитель — всё заказывал с доставкой из райцентра. Деньги, вырученные за квартиру, таяли быстро, но Дмитрий не жалел. Ему нравилось.
Впервые за много лет он чувствовал себя живым. Не функцией, не программой, не сотрудником с табельным номером. А человеком. Который строит. Который делает что-то настоящее.
Козы паслись на привязи у дома. Щипали траву. Смотрели на Дмитрия с любопытством — мол, ну и странный у нас хозяин, но вроде не злой.
Вечерами он читал книги по сыроварению. Французские, итальянские, швейцарские. Изучал технологию. Записывал рецепты в толстую тетрадь. Заказал через интернет закваски, сычужный фермент, формы для сыра, воск для покрытия.
Егорыч заходил почти каждый день. Садился на чурбак у забора и комментировал:
— Не так доски кладёшь. Холодно будет козам-то. Углы надо мхом конопатить, а не этой твоей пеной. Мох — он дышит.
Дмитрий сначала спорил. Потом понял: дед дело говорит. И стал слушать. Егорыч, в общем-то, рад был: появилось у него занятие — учить городского дурака уму-разуму.
— А доить-то умеешь? — спросил он как-то.
— Пока нет.
— Ну, тут я тебе не помощник. Я коров доил, а коз — это другое. У них характер. Они с норовом. Могут и копытом дать, если не понравишься.
Первая дойка была катастрофой.
Дмитрий сел на низкую скамеечку, подставил ведро, взялся за вымя — и понял, что ничего не понимает. Коза — её звали Белка, потому что была самой белой и самой ласковой — стояла смирно. Но молоко не шло. Дмитрий мял вымя и так и эдак — ничего. Пальцы не слушались. Коза вздыхала и переступала с ноги на ногу.
Через полчаса мучений он выдавил литр. Жалкий, пенный, тёплый литр. Белка обернулась и посмотрела на него так выразительно, что Дмитрию стало стыдно. Мол: «Ну ты и бездарь, хозяин. Я тут стараюсь, молоко коплю, а ты…»
Пришлось учиться по видео. Дмитрий смотрел ролики с фермерами, повторял движения, тренировался. Через неделю пошло лучше. Через две — он доил всех пятерых за час. Через месяц — руки работали сами, а козы стояли спокойно, доверчиво.
Первый сыр он сделал в сентябре.
Три литра козьего молока. Закваска. Фермент. Термометр. Чистая марля. Дмитрий делал всё по рецепту: нагревал, помешивал, ждал, снова нагревал. Руки дрожали — как в институте на первом экзамене.
Сырное зерно получилось с первого раза. Дмитрий откинул его на марлю, подвесил стекать. Через сутки положил под пресс. Ещё через сутки достал — головка, небольшая, грамм на триста, бледно-жёлтая, упругая.
Он отрезал кусочек. Попробовал.
И зажмурился.
Это был настоящий сыр. Мягкий, сливочный, с лёгкой кислинкой — не как магазинный, а живой, со своим характером. Как будто молоко помнило траву, которую ели козы. Как будто в этом сыре было всё — и лето, и луг, и раннее утро у реки.
Он отрезал ещё кусочек и понёс Егорычу.
Дед сидел на скамейке и курил. Увидел Дмитрия — нахмурился:
— Чего сияешь, как медный грош?
— Попробуйте.
— Это чего?
— Сыр. Козий. Сам сделал.
Егорыч взял кусочек. Понюхал недоверчиво. Откусил. Пожевал.
И замолчал.
Дмитрий ждал. Сердце колотилось. Если дед скажет «дрянь» — всё, можно закрывать лавочку. Потому что Егорыч врать не будет. Он из тех стариков, которые правду режут в глаза.
— Ну… — протянул Егорыч. — Не знаю. Не знаю, парень. Странный сыр. Непривычный.
У Дмитрия упало сердце.
— Но вкусный, — добавил Егорыч. — Вкусный, зараза. Дай-ка ещё.
Они съели полголовки за десять минут. Прямо на скамейке, без хлеба, без ничего. Пальцами. Как дети — украдкой.
— Слушай, — сказал Егорыч, облизывая пальцы. — А ведь дело может выгореть. Только одного сыра мало. Тебе ассортимент нужен. Мягкий, полутвёрдый, с добавками. С травами там, с чесноком. И название придумай. Чтоб звучное. «Козий сыр от Димки» — не пойдёт.
— «Козья тропа», — сказал Дмитрий.
— Чего?
— Назову сыроварню «Козья тропа».
Егорыч подумал.
— А что, неплохо. Тропа… Это правильно. Ты по тропе-то ещё идёшь. Не по шоссе. Но тропа — она куда надо выведет, если не свернуть.
К зиме у Дмитрия было уже двенадцать коз. И маленькая сыроварня в пристройке к дому — с пастеризатором, с ванной для сырного зерна, со стеллажами для созревания. Он сам сделал ремонт, сам подвёл воду, сам собрал оборудование по чертежам из интернета.
Деньги кончались. Он жил на гречке и картошке. В магазин ходил раз в неделю — за самым необходимым. Но в сыроварне лежало двадцать головок сыра — разных сортов, разных сроков выдержки. И Дмитрий знал: это не просто сыр. Это его новая жизнь.
В декабре он поехал в столицу республики. На ярмарку фермерских продуктов. Арендовал место — небольшое, скромное. Разложил сыры. Написал табличку: «Козья тропа. Крафтовые сыры из деревни».
Первые два часа никто не подходил. Люди шли мимо — к мёду, к колбасам, к соленьям. На Дмитрия косились: молодой, городского вида, а торгует сыром. Подозрительно.
Он уже начал отчаиваться, когда подошла женщина — лет сорока, в дорогом пуховике, с корзинкой.
— Козий сыр? — спросила она. — Настоящий?
— Настоящий. Сам делаю. Попробуйте.
Она взяла кусочек. Пожевала. Глаза её расширились.
— Сколько?
— Пятьсот рублей за головку.
— Заверните две. Нет, три.
И понеслось. К обеду у Дмитрия кончился почти весь сыр. Люди пробовали, удивлялись, покупали. Оставляли номера телефонов. Спрашивали: «А вы в магазины поставляете? А можно на заказ?»
Он вернулся в деревню на два часа раньше, чем планировал — потому что продал всё. В кармане лежало двадцать тысяч рублей. Не огромные деньги, но заработанные. Свои. Сыром.
Егорыч встретил его у калитки:
— Ну как?
— Всё продал.
Дед крякнул. Потом улыбнулся — впервые за всё время их знакомства широко, открыто:
— Молодец. А я ведь не верил. Думал — блажь. А оно вон как. Выходит, и в деревне можно дело делать. Не только в городе.
— Выходит, — сказал Дмитрий.
Прошёл год.
Сыроварня «Козья тропа» работала на полную мощность. Двадцать коз. Три вида сыра: мягкий, полутвёрдый, выдержанный. Плюс рикотта, плюс йогурт. Продукцию брали три магазина в столице республики и два ресторана. Заказы шли через интернет. Дмитрий едва справлялся.
Он нанял помощницу — женщину из соседней деревни, Любу. Ей было сорок пять, она когда-то работала на молокозаводе и знала толк в сырье. Потом — ещё одного работника, молодого парня, который помогал с козами.
Дом преобразился. Сруб залатали, печь переложили, проводку поменяли. В пристройке гудело оборудование. Во дворе пахло молоком и сеном. Козы бродили по выгону — теперь уже не пять, а целое стадо.
Егорыч заходил каждый день — теперь уже не как критик, а как свой. Сидел на скамейке, смотрел, как Дмитрий работает.
— Знаешь, парень, — сказал он однажды, — ты ведь деревню-то спас.
— Это как?
— А так. Люди смотрят на тебя и думают: «Выходит, можно. Можно здесь жить и дело иметь». Раньше-то все думали: деревня — это конец. А у тебя вон — козы, сыр, интернет-магазин. Молодёжь потянулась. Вон Галька, Борисовна дочка, из города вернулась, при тебе работать хочет.
Дмитрий задумался. Он не думал об этом. Он просто хотел жить по-своему. Делать сыр. Дышать воздухом. Не быть функцией.
А получилось — деревню разбудил.
Вечером он сидел на крыльце и смотрел на закат. Как тогда, год назад, когда только приехал. Только теперь он был не «чудной городской», а «Дмитрий Иваныч, сыровар». И в деревне горело на пять окон больше, чем год назад. И у забора стоял не один Егорыч, а целая компания соседей — обсуждали, как бы ещё кого из города переманить.
Козы паслись в загоне. Белка — всё та же, любимая — подошла к изгороди и посмотрела на хозяина жёлтым глазом. Мол: «Ну что, доильщик, завтра в пять как обычно?»
— Как обычно, — сказал Дмитрий. — Завтра в пять.
И подумал: «Интересно, а что бы со мной было, если бы я тогда не уволился? Начальник отдела. Отчётность. Совещания. Ипотека».
Передёрнул плечами. Хорошо, что не узнал.
