— Ниночка, сядь. Мы дарим тебе наш приезд!
Половина одиннадцатого вечера. Я как раз домыла последнюю кастрюлю и села с чаем — тот самый момент, когда день кончился, а ты ещё жива. И вот — сестра. Лариса. Не сообщением, а именно звонком, потому что Лариса считает: писать сообщения — это для тех, кому нечего сказать.
— В каком смысле — дарите?
— В смысле подарка! Юбилей же у тебя, пятьдесят пять! Ты думала, мы тебя одну оставим в этой твоей Москве? Билеты уже взяты, я сама на сайте разобралась, Аркадий не поверил.
Я почему-то уставилась на банку с крупой на полке. И очень внимательно её изучала, пока Лариса перечисляла.
Едут: сама Лариса. Аркадий, её муж, у которого в Воронеже три автомойки, салон красоты и вечно «сложный период». Их дочь Алёна, двадцать восемь лет, которой «надо в Москве обследоваться, у нас-то врачи никакие». И Мирон, девять лет, внук, любимец, «он ВДНХ ни разу не видел, ты представляешь — ребёнок в девять лет не видел ВДНХ».
— Лара. А на сколько?
— Двенадцать дней. Не будем же мы на два дня мотаться, дорога дорогая.
Двенадцать. У меня двушка в Кузьминках, сорок восемь метров, из которых половина — коридор и мои книги.
— И, Нинок, ты там присмотри ресторанчик. На юбилей. Человек на двадцать хотя бы.
— На двадцать? Я в Москве двадцать человек родни не наберу.
— А мы своих привезём! Тётя Валя из Липецка сказала, что подтянется. И Славик с женой — Славик всё равно по делам едет, чего ему в гостинице деньги палить, у тебя же диван в зале.
Вот тут у меня в горле щёлкнуло. Знаете это чувство? Когда тебя не спрашивают, а просто складывают на тебя вещи. Сумку. Пальто. Потом пакет.
— Лариса. У меня на юбилей планы. Я с Катей и с соседкой хотела в кафе посидеть.
— В кафе она хотела, — Лариса засмеялась тем смехом, от которого мне всегда двенадцать лет. — Родня приезжает! Родня — это святое. Мы же свои. Между своими какие церемонии?
«Мы же свои». Три слова, за которыми в нашей семье всегда стоит счёт, и оплачиваю его я.
Я положила трубку и сидела ещё минут двадцать. Чай остыл. Я его всё равно выпила.
Теперь по порядку — чтобы вы понимали расклад.
Лариса живёт в доме с двумя санузлами и подогревом крыльца. У неё машина, у Аркадия машина побольше. Когда они приезжали ко мне позапрошлым летом — на четыре дня, «проездом», — Аркадий доломал мне стиральную машину, потому что «загрузил по-нормальному, а не как вы тут, по три футболки». Лариса увезла мои зимние сапоги: «Нин, ты их всё равно не носишь, а мне на дачу в самый раз». Я их носила. Я их два месяца выбирала.
За четыре дня они не купили ни батона. Зато на прощание Лариса оглядела кухню и сказала:
— Тесно у тебя. Но чисто, молодец.
А я, между прочим, не бедная. Не богатая, но не бедная. Двадцать лет методистом в колледже, плюс подработка корректурой — выходит около восьмидесяти. Я сама выплатила ремонт, сама поменяла окна, сама вожу мать по врачам, когда она приезжает, потому что Лариса «работает». Лариса не работает с двухтысячного года.
Но в семье расклад другой. Лариса — успешная, Лариса — молодец, у Ларисы Аркадий. А Нина «в Москве», а значит, у Нины есть всё: квартира, зарплаты, врачи, музеи и стиральная машина.
Через день позвонила мама. Восемьдесят два года, живёт у Ларисы, комната с балконом, всё хорошо.
— Нина. Что ты сестре наговорила?
— Ничего.
— Она плакала.
Господи. Лариса плакала последний раз в девяносто восьмом, когда ей на шубу с балкона капнула краска.
— Мама, они едут на двенадцать дней. Четверо. И ещё Славика хотят подселить.
— И что? — совершенно искренне удивилась мать. — Тебе трудно? Ты одна в двух комнатах живёшь, как барыня. Мы в бараке шестеро в одной комнате жили, и никто не умер.
— Я работаю из дома.
— Ой, работа. Буковки поправляешь. Нина, ты пойми: у тебя, кроме родни, никого нет. Муж ушёл, дочь в Мытищах. Кто тебе стакан воды подаст?
Вот он. Стакан воды. Валюта, которой в нашей семье шантажируют с девяностых. И ни один из тех, кто про этот стакан говорит, ни разу его никому не подал. Когда я лежала с пневмонией, воду мне приносила Тамара Петровна из тридцать шестой квартиры.
— Лариса тебя в девяностые кормила, — добила мать.
— Мама. Лариса в девяностые жила в Воронеже, а я в общежитии и разгружала фуры с молоком. Что она мне присылала? Банку варенья на Новый год?
— Всё равно родня. Прими и накрой. Люди же смотрят.
Она положила трубку, а я стояла с телефоном, и у меня трясся подбородок. Не от обиды. От той тихой злости, когда хочется не крикнуть, а сделать.
Вечером я позвонила Кате.
— Мам, скажи «нет». Просто «нет», без объяснений.
— Катюша, они билеты купили.
— Пусть сдают.
— Тогда мне мать до конца жизни будет напоминать, что я родню на улицу выкинула. Тётя Валя разнесёт по всей Липецкой области. Ты не знаешь этих людей. Мне «нет» дороже выйдет, чем двенадцать дней.
Катя помолчала.
— Мам. Ну тогда пусть будет «да». Но твоё «да». Не их.
И вот тут во мне щёлкнуло второй раз за неделю. Уже приятно.
Я не буду кричать. Я не буду отказывать. Я скажу: «Конечно, приезжайте, вы же свои». А потом устрою им гостеприимство. Такое, чтобы уехали сами. И чтобы больше никогда не захотели.
Я взяла тетрадку в клетку, сорок восемь листов, с котёнком на обложке, и написала на первой странице: «ПРИЁМ ГОСТЕЙ».
Первое — легенда.
Тут мне помогла сама жизнь. В подъезде висело объявление: «Уважаемые жильцы! С 14 по 30 июля работы по замене стояков ХВС и ГВС». Настоящее. Я его сфотографировала и повесила на холодильник, как икону.
К стоякам я добавила от себя. Немного, штрихами.
Позвонила Ларисе первая, голосом слабым и виноватым:
— Лара, беда. У нас капремонт, воду отключают. И ещё… — я выдержала паузу. — Ко мне приходили из управляющей компании. У меня же перепланировка не оформлена, помнишь, я стену на кухне переносила. Соседка снизу написала жалобу. Составляют акт осмотра.
— И что тебе за это?
— Штраф ерунда, две с половиной тысячи. Страшно другое: выдадут предписание вернуть всё в исходное состояние. А если не выполню — идут в суд, и суд может решить вопрос о продаже квартиры с торгов. Такая статья есть, Лара, я уже читала.
Молчание. Хорошее, густое.
— А мы при чём?
— А вы при том, что если они зафиксируют, что в квартире живут четверо посторонних, у меня и по воде перерасчёт, и вообще внимание. Прописана-то я одна.
— Мы не посторонние, мы родня!
— Для них родня — те, кто прописан.
Пауза.
— И что, нам не ехать?
— Нет, что ты! — сказала я нежно. — Едьте. Просто придётся аккуратно. Тихо. Как бы вас нет.
— В каком смысле нет?
— В смысле: не шумим, вечером свет не жжём, лифтом не пользуемся — там камера. Выходим по одному. И с водой по графику, я буду в вёдра набирать.
— Нина, ты серьёзно?
— Лара, ну ты же понимаешь. Мы же свои. Между своими какие церемонии.
Второе — имущество.
Я собрала всё хорошее и снесла к Тамаре Петровне. Ортопедический матрас, который копила два года. Второй чайник. Все полотенца, кроме трёх вафельных размером с носовой платок. Кофе. Оливковое масло. Сыр. Два куска мяса из морозилки, которые я берегла на юбилей: себе и Кате.
— Нин, ты уверена? — спросила Тамара Петровна, принимая матрас, как раненого. Она на пенсии, а до пенсии тридцать лет в ЖЭКе, старшим инженером участка. Такие вещи понимает с полуслова.
— Тома, я в жизни ни в чём так не была уверена.
Роутер я выдернула из розетки и убрала в шкаф вместе с проводом. Провайдеру, естественно, не звонила. Просто сообщила, что «весь район отрубили из-за работ, обещали к концу месяца». А мобильный интернет — тут я, признаюсь, вдохновилась: дом панельный, арматура, «экранирование», ловит только у мусорных контейнеров.
Третье — спальные места.
Раскладушку отдал сосед с пятого. Ей лет тридцать. Посередине поперечная железка, которая под человеком тяжелее семидесяти килограммов начинает медленно, с достоинством, складывать этого человека пополам. Ещё нашёлся надувной матрас с еле слышной дыркой: до трёх ночи — матрас, после трёх — линолеум. Диван в зале — Ларисе. Раскладушка на кухне — Аркадию. Матрас — Алёне с Мироном.
Четвёртое — продовольствие.
Пшено, перловка, кабачки, серый хлеб, маргарин, цикорий и триста граммов печенья «к чаю». На холодильник — вторая бумажка: «РЕЖИМ ЭКОНОМИИ. Счётчики. Спасибо за понимание».
И я завела вторую тетрадочку. Ту самую, с котёнком.
Приехали в субботу, в семь утра, с четырьмя чемоданами и коробкой яблок — единственное, что было привезено, и, честно, спасибо.
— Тихо-тихо-тихо, — зашептала я в дверях, приложив палец к губам. — Разуваемся. Лифт не вызывали?
— Пешком шли, — мрачно сказал Аркадий. — Девятый этаж.
— Восьмой. Молодцы. Проходите, только не в зал, там окна на дорогу, из дома напротив всё видно.
Мирон посмотрел на меня во все глаза:
— А почему нельзя, чтобы видели?
— Потому что у нас, Мироша, спецрежим. Ты когда-нибудь был в шпионской квартире?
Мирон немедленно перешёл на шёпот и на цыпочки. Забегая вперёд: Мирон — единственный, кому эти дни понравились.
Первое утро ушло на разведку. Алёна открыла телефон:
— Тётя Нина, а вайфай какой?
— Нету, солнышко. Район отключили.
— Как отключили? — она произнесла это так, как говорят «как умер».
Она вышла на балкон. Потом в подъезд. Потом стояла у окна, поднимая телефон над головой, будто ловила сигнал с Марса.
— Тут вообще ничего не грузит!
— У контейнеров ловит. Только там курят.
Потом был туалет. Через двадцать минут Лариса вышла из совмещённого санузла с лицом человека, увидевшего девяностые.
— Нина, у тебя бачок не работает.
— Не работает. Вот ведро, вот ковшик. Наливаем, сливаем вручную. Полведра хватает, я мерила.
— А душ?
— По графику. Горячую дают с шести до восьми утра и с девяти до десяти вечера. По двенадцать минут на человека, иначе не хватит.
— Кому не хватит?!
— Нам, — сказала я и сделала глаза. Круглые, честные глаза человека, который просто живёт в предложенных обстоятельствах.
На завтрак — пшённая каша на воде и цикорий. Аркадий поднял ложку, изучил её, будто искал производителя.
— Нин. А мясо где?
— Мясо, Аркаш, по нынешним ценам… Я вообще-то на постном. И режим экономии.
— Какая экономия на мясе?
— Общая, — сказала я загадочно.
К вечеру выяснилось, что у гостей есть не просьбы, а требования.
Лариса: нормальный матрас, «у меня протрузия, ты же знаешь».
Алёна: постирать, погладить, «и где нормальные полотенца, этим руки не вытрешь».
Аркадий: второй комплект ключей. Приходить когда захочет.
— Ключей нет. Один комплект. Второй у Тамары Петровны, на случай если я умру.
— Так дай тот.
— Не могу. Она их в сейфе держит.
Аркадий смотрел на меня долго. Он неглупый мужик. Просто двадцать лет живёт в мире, где всё решается словами «ты знаешь, кто я в Воронеже».
— И вот ещё, — Лариса достала блокнотик. — По музеям. Мирону надо ВДНХ, Москвариум, Красную площадь и этот, где кости динозавров. Ты завтра с ним пойдёшь, я на маникюр записалась.
— Я работаю.
— Ты дома работаешь.
— Лара, «дома» — это не «не работаю».
— Ой. Ребёнок раз в жизни в Москве.
— Ну и хорошо. Вот вы с ним и сходите. Мирон, тебе понравится, там правда динозавры.
— А билеты? — спросила Лариса.
— На сайте, картой. В Москвариум по две тысячи с человека примерно.
— Нина. Ты хочешь, чтобы мы за свои?
Дословно передаю. «Ты хочешь, чтобы мы за свои». Женщина с кольцом стоимостью моего ремонта.
— Ларочка. У меня режим экономии.
И я достала тетрадочку.
Положила её на стол, открыла на разлинованной странице и сказала:
— Раз живём вместе — давайте по-честному. Я всё записываю. Не потому что жадная, а потому что иначе я месяц не вытяну. Вот: еда на четверых в Москве — минимум шестьсот рублей в день на человека, это если без мяса. То есть в день двадцать четыре сотни. Вода: ведро — рубль, я считаю по счётчику вместе с водоотведением. Свет: чайник — рубль закипание, поэтому кипятим полный и один раз, а не пять раз по стакану. Фен — три рубля.
Стало так тихо, что было слышно телевизор у соседей снизу.
— Ты сейчас шутишь? — тихо спросила Алёна.
— Нет, солнышко. И бумага туалетная. Я взяла в режиме экономии, поэтому — по три листа. Больше не тяните, мне потом вручную бачок…
— НИНА! — Лариса всё-таки повысила голос, сама испугалась, зажала рот рукой, покосилась на дверь. — Мы твоя родня!
— Так я и говорю: между своими какие церемонии. Свои же понимают.
А дальше началось то, что я до сих пор вспоминаю с некоторым удовольствием.
Они стали считать.
Аркадий положил передо мной тысячу — с жестом человека, покупающего мир.
— Спасибо, — сказала я и записала: «Аркадий, 1000, внесено». А на следующий день сообщила: — Аркаш, тысяча — это на всех примерно на полдня. Если по-моему, на пшёнке — на день с небольшим. Если по-твоему, с мясом — часов на восемь.
— Ты меня совсем за… — он начал и осёкся.
— Я тебя за гостя. Гость — это ведь тот, кто в радость.
Они стали ссориться между собой. Этого в плане не было, это шёл бонусом. Алёна пилила мать, что та занимает душ девятнадцать минут вместо двенадцати. Лариса шипела на Аркадия, что он «всю ночь свет жжёт». Аркадий выяснил, что телефон дешевле заряжать в машине, и стал ходить к машине заряжать телефон. Восьмой этаж. Лифтом нельзя.
Про лифт, кстати. Они пару раз тайком его вызвали, и я вышла в коридор с таким лицом, что больше не вызывали ни разу. Кроме Мирона — Мирону разрешалось, он маленький, «его в базе нет».
На третью ночь сложилась раскладушка. С Аркадием.
Я проснулась от звука, как будто уронили гараж. Потом задушенный вопль, потом шёпот Ларисы: «Тихо! Соседи!» — и потом Аркадий очень много слов сказал в размер поперечной железки.
Я вышла в коридор с фонариком (свет-то нельзя).
— Аркаш, ты как?
— Я в ней! Я в ней сложился!
— Ты, наверное, на середину лёг. На неё надо по диагонали.
— По диагонали?! Я мужик метр девяносто!
К четвёртой ночи спустил надувной матрас, и Алёна проснулась на линолеуме между двумя чемоданами. Мирон, к слову, проснулся там же и сказал: «Как в походе!» — и был единственным довольным человеком в квартире. К пятой в квартире появились комары — из подвала, там как раз вскрывали стояки, всё абсолютно честно. Я выдала гостям пузырёк какой-то жидкости позднего срока годности, которая пахла так, что комары, может, и умирали, но люди страдали больше.
А потом мне повезло уже без всякого плана. У Тамары Петровны начался ремонт. Настоящий. Внук делал. С перфоратором.
— Нина! — Лариса стояла в коридоре с лицом человека, который не спал. — Это что?!
— Это стояки. Я предупреждала.
— Девять утра!
— В Москве с девяти можно, Ларочка. Он ровно в девять и начал. По закону.
На шестой день пришла комиссия.
Тамара Петровна зря сорок лет отдала коммунальному хозяйству. Ей надо было в театр. Она явилась в костюме, с папкой, на папке маркером: «ОСМОТР 4-Б». Позвонила и сказала в глазок голосом, от которого у меня самой похолодели ноги:
— Куликова! Откройте. Комиссия по обращению жильцов.
В квартире случилась паника, как на подводной лодке. Аркадий с чемоданом ушёл на балкон. Алёна села в шкаф. Лариса легла на пол за диван и снизу показывала мне кулак. Мирон стоял в коридоре и светился от счастья.
Я приоткрыла дверь на цепочку.
— Здравствуйте.
— Куликова, поступило обращение о самовольном переустройстве, — громко, на весь подъезд, читала Тамара Петровна с бумаги. — Составляем акт осмотра. Далее — предписание о приведении помещения в первоначальное состояние в установленный срок. В случае неисполнения материалы уходят в суд. Кто в квартире находится?
— Никого. Я одна.
— А чемоданы в прихожей?
— Мои. Я в санаторий собираюсь.
— В какой?
— По линии профсоюза.
Тамара Петровна помолчала — для драматургии — и произнесла:
— Придём с инженером. И соседей опросим. Всех.
И ушла. Я закрыла дверь. Из-за дивана медленно поднялась Лариса. Из шкафа вышла Алёна. С балкона зашёл Аркадий, красный, потому что на балконе плюс тридцать четыре и герань.
— Нина, — сказала Лариса очень тихо. — Это правда суд?
— Правда. Я потому и просила: тихо, по одному, лифтом не пользоваться. А вы всё «мы родня, мы родня».
И в глазах моей сестры мелькнуло то, чего я не видела с юности. Уважение. Пополам с ужасом, но уважение.
Вечером — кабачки на воде и серый хлеб. Алёна не выдержала первой:
— Мам, я не могу. Я хочу нормально помыться. Я хочу интернет. Я приехала обследоваться, а я тут воду ведром ношу!
— Так сходи в поликлинику, — предложила я. — Тут через двор платная. Консультация четыре тысячи.
— А обследование мне под тридцать выйдет!
— Ну, — сказала я и просто развела руками. Молча. И это оказалось сильнее любого скандала.
Аркадий вышел в коридор, долго тыкал в телефон — телефон, естественно, ничего не грузил.
— Нина, — сказал он, вернувшись. — Мы, наверное, поедем. Поменяем билеты на четверг.
— Аркаш, ну как же. У меня юбилей в субботу. Ресторан. Ты же тётю Валю ждал, Славика.
— Славик не приедет, — быстро сказала Лариса. — Славик в гостинице. И тётя Валя не сможет.
— Жалко-то как.
Собирались весь четверг. Аркадий таскал чемоданы с восьмого этажа сам — лифт нельзя, а нарушать при живом «осмотре 4-Б» он не решился ни разу. Лариса в коридоре застёгивала сумку и, не глядя на меня, сказала:
— Мы к тебе больше не приедем.
— Лара. Ну зачем ты так. Приезжайте, вы же свои.
Она подняла глаза, и я поняла: дошло. Не всё, но кое-что.
Мирон обнял меня и прошептал в ухо:
— Тётя Нина, а мы ещё приедем в шпионскую квартиру?
— Обязательно, — сказала я ему в макушку.
Дверь закрылась. Я постояла в коридоре, послушала, как затихают шаги.
Потом достала из шкафа роутер. Воткнула в розетку. Зелёная лампочка загорелась через семь секунд, и я стояла над ней, как дура, минуты две.
Пошла к Тамаре Петровне. Мы вдвоём тащили обратно матрас, ржали, как две ненормальные, дважды уронили его на лестнице. Забрала полотенца, кофе, масло и мясо — своё и Катино, Катя разрешила, я звонила.
Пожарила. Открыла вино. Налила два бокала.
— За «осмотр четыре-бэ», — сказала Тамара Петровна.
— Тома, ты была великолепна.
— Я знаю. Я тридцать лет так с должниками.
А потом была тишина. Вы не представляете, что такое тишина в квартире, из которой уехали четыре человека, которые тебя не считали за человека. Это не отсутствие звука. Это когда все сорок восемь метров опять твои. Даже коридор.
Мама позвонила в субботу. В мой юбилей. Не поздравила.
— Нина. Что ты сделала с сестрой?
— Ничего, мам.
— Они приехали — у неё спина, у Аркадия шея, у Алёны нервы. Говорят, ты их голодом морила и деньги брала за туалетную бумагу.
— У меня режим экономии был.
— Какой режим! Ты в Москве живёшь!
И тут я сказала то, что, оказывается, репетировала тридцать лет.
— Мама. Я тебя люблю. Я тебя по врачам вожу, лекарства присылаю, в сентябре приеду. Но моя квартира — не гостиница, мои деньги — не общие, и мой юбилей — не банкет для тёти Вали из Липецка. Всё. Теперь про твоё давление: таблетки пьёшь?
Она бросила трубку. Позвонила через два дня — про давление.
Дальше пошёл обзвон. Родня у нас работает быстрее любых новостей.
Первая позвонила та самая тётя Валя и осторожно, издалека, начала:
— Ниночка, а правда, что ты… обеднела?
— В смысле?
— Лариса говорит, у тебя горячей воды нет, интернета нет, свет не включаешь, одну пшёнку ешь. И что ты стала какая-то… нехорошая. Жадная. Может, помочь тебе?
Я сидела на своей кухне с кофе и сыром, роутер горел зелёным, из окна пахло липой.
— Тётя Валя, спасибо. Не надо.
— И что, к тебе теперь и не приедешь?
— Приезжайте. Только имейте в виду: у нас тут стояки.
— Ой. Ну тогда я, наверное, в другой раз.
Никто больше не приехал. Ни разу за год. Славик остановился в хостеле у трёх вокзалов и звонил оттуда с претензией, что «даже не позвала». Не позвала, да. Дожили.
Меня в родне теперь называют «нашей нищенкой» и жалеют так громко, чтобы обязательно дошло. И каждый раз, когда доходит, я испытываю такое облегчение, что даже неловко. Пусть нищая и злая. Зато тихо.
А в сентябре пришло сообщение с телефона Ларисы. Кривыми буквами, с ошибками:
«тетя Нина привет это Мирон. мне у тебя болше всего понравилось. мы носили воду и шептались как шпионы и я один ходил на лифте потому что меня нет в базе. мама говорит ты бедная а я думаю ты просто самая интиресная. можно я приеду один когда буду болшой».
Я сидела и ревела над этой «интиресной», как последняя дура. Написала:
«Приезжай, Мироша. Один — обязательно. У меня к тому времени и вода горячая будет, и интернет, и мясо на двоих. Всё по-настоящему».
Ответ пришёл через минуту: «а раскладушка будет?»
