— Дачу я дарю сестре, ей нужнее, а мы ей не пользуемся, — сказал он.
Я ничего не ответила. Просто смотрела, как его пальцы снова потянулись к вазочке, взяли тот же орех, сжали. Орех треснул. Антон ссыпал скорлупу в кулак, поискал глазами мусорное ведро — оно стояло под мойкой, но он не встал, положил скорлупу обратно в вазочку, к целым орехам.
Дача. Шесть соток в сорока километрах от города. Яблони, которые сажал еще мой дед. Смородина по периметру. Щитовой домик, перекошенный, с печкой-буржуйкой, которую мы топили в сентябре, когда приезжали за картошкой. Соседи справа — баба Зина, глуховатая, вечно предлагающая рассаду. Слева — участок, который три года назад купили москвичи и поставили забор из профнастила высотой под три метра. Мне всегда казалось, что теперь мы живем как в коробке.
Антон на даче был раз пять за все время. Один раз — когда мы перевозили старый холодильник, он сел на крыльцо, выпил пива и сказал, что здесь скучно. Второй раз — хоронил деда. Стоял у калитки, держал лопату, смотрел на телефон. В третий — когда я попросила помочь перекрыть крышу, он приехал, походил вокруг, сказал, что шифер еще послужит, и уехал в город под предлогом срочной работы. Остальные два раза я уже не помню. Может, и не было никаких остальных.
— Ей нужнее, — повторил Антон. — У нее ипотека, двое детей, Валера без работы сидит. А нам эта дача только налогом виснет.
Я молчала. Он начал злиться. Я видела, как у него заходили желваки — та же игра, что и всегда: сначала спокойный тон, потом раздражение, потом обвинение в том, что я все усложняю.
— Ты вообще меня слышишь?
— Слышу.
— И что?
— Ничего.
Он встал, прошелся по кухне. Остановился у холодильника, открыл, заглянул, закрыл. Открыл кран, налил в стакан воды, выпил, поставил стакан в раковину — не в посудомоечную машину, которая стояла рядом, а именно в раковину, где я терпеть не могла оставлять посуду.
— Я не спрашиваю разрешения, — сказал он. — Я ставлю тебя в известность. Дача — моя. Отец на меня ее оформил.
— Отец на тебя оформил, — повторила я. — А яблони дед сажал.
— Какая разница, кто что сажал. Документы на меня.
Я подошла к столу, высыпала орехи вместе со скорлупой обратно в вазочку, аккуратно, один к одному. Потом взяла вазочку и поставила на подоконник, к кактусу, который стоял там с тех пор, как мы въехали. Кактус был пластмассовый. Я купила его на заправке, когда мы ехали из роддома с младшим. Просто так, в машину. Он стоял в подстаканнике, а потом переехал на кухню. Антон как-то сказал: «Зачем тебе эта пыль?» — но я не выбросила. Не потому что дорог. Просто рука не поднялась.
— Хорошо, — сказала я.
Он замер. Ждал скандала, ждал, что я начну кричать, звонить его матери, вспоминать, сколько я вложила в эту дачу за двадцать лет — а вложила я все, что у меня было: спину, нервы, субботы, воскресенья, отпуска. Я таскала ведра, красила забор, окучивала, полола, собирала, варила, морозила. А он сидел в городе, в своей конторе, и считал, что дача — это место, где скучно.
— Хорошо? — переспросил он.
— Хорошо. Дари сестре.
— Вот и славно, — выдохнул он. — Я знал, что ты поймешь. Ты же у меня разумная.
Он подошел, хотел обнять, но я отодвинулась — не резко, не демонстративно, просто так вышло, будто мне нужно было к шкафу, и он понял, что обнимать не надо.
Он ушел в комнату. Я слышала, как щелкнул пульт, как забормотал телевизор — новости, курс доллара, санкции, снова санкции. Я стояла у окна. Соседка с той-терьером уже ушла. Во дворе было пусто. На подоконнике, рядом с пластмассовым кактусом, стояла вазочка с орехами. Один орех был треснутый, и из него выпало ядро — маленькое, сморщенное, похожее на мозг. Я смотрела на него и думала, что баба Зина в этом году так и не дождалась моей рассады.
Ночью Антон уснул быстро. Он всегда засыпал быстро, как человек с чистой совестью или с очень удобной совестью — я так и не поняла, как это правильно назвать. Я лежала и смотрела в потолок. Натяжной. Белый. Если долго смотреть, можно увидеть, как он слегка провисает в углу, у окна. Монтажник говорил — брак, надо перетягивать, приезжайте через неделю. Мы не приехали. Потом забыли. Теперь уже и не вспомним.
Я встала, накинула халат, вышла на кухню. Телефон лежал на столе. Я взяла его, разблокировала, нашла в контактах риелтора. Женщина по имени Марина, которая продавала нам эту квартиру шесть лет назад. Переписка стерлась, но номер сохранился. Я долго печатала сообщение, стирала, снова печатала. Потом просто написала: «Марина, доброй ночи. Помните меня? Квартира на Ленинском, трешка, Антон и я. Мне нужно узнать, сколько сейчас стоит дача в сорока километрах, шесть соток, щитовой дом, яблони. И можно ли ее продать быстро. Очень быстро. Если кто-то из ваших клиентов ищет — пусть посмотрят. Участок хороший, на возвышенности, вода не стоит. Яблоки — белый налив, антоновка. Смородина черная, крупная. Печка есть. Дрова сухие остались, поленница у сарая. Напишите, что думаете».
Отправила. Поставила телефон на стол. Пошла в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Глаза сухие. Губы сжаты. Морщина между бровями — та самая, которую косметолог называла «морщиной гнева». Я не злилась. Я вообще ничего не чувствовала, кроме странной ясности в голове. Будто кто-то открыл окно в комнате, где душно было двадцать лет.
Утром встала раньше Антона. Сварила ему яйца — он всегда ел на завтрак два яйца вкрутую и стакан кефира. Он вышел на кухню в трусах и футболке, почесывая грудь, и застыл на пороге: я сидела за столом с ноутбуком, передо мной лежали документы.
— Ты чего в такую рань? — спросил он.
— Да так, не спится.
Он сел напротив, почистил яйцо, посыпал солью. Внимательно на меня посмотрел.
— Случилось чего?
— Нет. Все в порядке.
— Ты какая-то…
— Какая?
— Не знаю. Тихая.
— Я всегда тихая по утрам.
— Нет, ты другая тихая.
Я захлопнула ноутбук, встала, убрала тарелку со скорлупой в мойку, сполоснула руки. Антон жевал, глядя мне в спину. Я знала этот взгляд. Он не понимал, что происходит, и это его раздражало. Ему нужно было, чтобы все шло по его сценарию: он сообщает мне про дачу, я обижаюсь день-два, потом он покупает мне какую-нибудь мелочь — серьги, платье, поездку на выходные — и я оттаиваю. А тут я не обижалась. И это ломало ему всю конструкцию.
— Может, съездим на выходных? — спросил он. — На дачу. Пока еще не переоформили. Шашлыки сделаем, позовем Серегу с Натахой. Нормально отдохнем.
Я обернулась. Он смотрел на меня почти умоляюще — как тогда, в первый год, когда мы только начали встречаться и он приглашал меня на какие-то глупые свидания в боулинг, а я делала вид, что мне некогда. Я хотела его помучить. Тогда мне это нравилось — быть той, кого уговаривают.
— Не получится, — сказала я. — У меня другие планы.
— Какие?
— Съезжу к маме. Она просила помочь с гардинами.
— С какими гардинами?
— Ей новые повесили шторы, надо укоротить. Я обещала.
Он махнул рукой — понятно, шторы, скучно. Достал телефон, начал листать ленту. Я вышла из кухни. В спальне открыла шкаф, взяла сумку, сложила пару вещей. Сегодня пятница. Впереди два дня. До вторника мне нужно многое успеть.
К маме я заехала, но без штор. Просто посидела у нее на кухне, выпила чаю с сушками, выслушала про соседского кота, который перерыл все грядки, про подорожавший творог, про то, что отец опять не звонит — хотя отец умер двенадцать лет назад, и она это знает, но иногда забывает, а я не поправляю. Мама рассказывала, я кивала. Потом она спросила про Антона. Я сказала: «Работает». Она вздохнула: «Он у тебя тяжелый». Я ничего не ответила.
Из маминого двора я выехала в пробку. Стояла, барабанила пальцами по рулю, смотрела на бампер впереди. В бампере, как в зеркале, отражалось мое лицо — искаженное, растянутое. Я отворачивалась, но взгляд сам возвращался. За двадцать лет я научилась не смотреть на себя в такие моменты. А теперь вдруг стало интересно.
На дачу приехала к вечеру. Ключ повернулся с трудом — замок заржавел за зиму. Внутри было холодно и пахло пылью, старым деревом, чем-то сладким. Я открыла ставни, впустила воздух. Прошлась по комнате. Железная кровать, застеленная байковым одеялом. Эмалированный таз на табуретке. Печка-буржуйка, на ней — чугунок с засохшей кашей из-под каких-то давних времен. Я провела пальцем по столу. Пыль собралась в серую полоску. Потом пошла на улицу, к яблоням. Они стояли в цвету — белое на розовое, будто кто-то набросил тюль. Я постояла под дедовой антоновкой, потрогала шершавый ствол. Дерево было теплое от дневного солнца.
Телефон звякнул. Марина: «Света, простите за поздний ответ. Могу посмотреть объект в субботу? Есть покупатель, хочет под мать забрать, участок нужен именно в том районе. Если не сильно запущено, можно продать за два-три месяца. Но приезжайте, покажите, я пофотографирую».
Я написала: «Приезжайте в одиннадцать. Будьте на месте. Адрес тот же».
Она перезвонила.
— Свет, а вы уверены, что сможете продать? По документам же муж владелец?
— Сможет, — сказала я. — Он уже согласился.
Врать было легко. Голос не дрогнул. Я стояла под яблоней, смотрела на небо, на облака, похожие на клочья ваты, и думала о том, что Антон на самом деле согласился. Просто не знает об этом.
Ночью я не спала. Топила печку, сидела на крыльце, слушала, как гудит огонь. Дым поднимался в небо, и казалось, что я одна на всей земле. Не было ни города, ни квартиры, ни Антона с его яйцами вкрутую, ни сестры его с ипотекой, ни телевизора с новостями. Только я, печка, яблони и поленница у сарая.
Марина приехала в субботу утром, ровно в одиннадцать, на белом кроссовере. Вышла — каблуки, брючный костюм, солнцезащитные очки на пол-лица. Посмотрела на дом, на участок. Лицо у нее было профессионально-доброжелательное: она умела смотреть на руины так, будто видит коттедж.
— Ну, показывайте, — сказала она.
Я показала все: дом, печку, колодец, яблони, смородину, поленницу. Марина щелкала телефоном, что-то отмечала в блокноте. Задавала вопросы — про электричество, про воду, про соседей. Я отвечала спокойно, как будто продаю чужое. Хотя это и было уже почти чужое.
— Не хочу вас обнадеживать, — сказала она, убирая телефон. — Но за такие деньги, которые вы хотите, улетит. Район сейчас у москвичей востребован. Тем более дом жилой. Если наведете порядок, получится отличный вариант.
— Наведу.
— Тогда в понедельник пришлю договор. Подготовьте документы: паспорт владельца, свидетельство, кадастровый. И скажите мужу, что на сделку ему надо будет приехать лично. Или нотариальная доверенность.
— Скажу.
Она села в машину, но не уехала. Опустила стекло.
— Света, а почему вы продаете? Место хорошее.
— Муж решил подарить дачу сестре, — сказала я. — Ей нужнее.
Марина кивнула. По лицу было видно, что она не поняла, но переспрашивать не стала. Уехала. Я стояла у калитки, смотрела на облако пыли от ее колес. Потом пошла в дом, нашла в ящике стола старую тетрадь в клеточку, села на крыльцо и начала писать список. Яблоки — сорт. Смородина — возраст кустов. Колодец — глубина. Печка — чем топить. Составила описание. Потом переписала начисто. Потом порвала лист и написала заново. Руки дрожали. Я остановилась, положила ручку на колени, выдохнула. Нет. Не сейчас. Сначала — дом.
В воскресенье я мыла, скребла, выбрасывала. Из сарая достала старые ведра, прохудившиеся, — в мусор. Из дома вынесла гнилые тряпки, пустые банки, ржавые гвозди. К вечеру набралось три мешка. Я вынесла их за калитку, к дороге. Соседка справа, баба Зина, вышла на шум, долго смотрела, потом подошла к забору.
— Никак, переезжаете?
— Продаю, — сказала я.
— Жалко.
— Мне тоже.
Баба Зина постояла, почесала кота, который терся о ее ноги, и спросила:
— А яблони-то останутся? Или спилит кто?
— Пусть растут.
— Дай бог, — сказала она и ушла.
Вечером позвонил Антон. Голос был подозрительный, как у человека, который ищет подвох.
— Ты где?
— На даче.
— Зачем?
— Порядок навожу.
Он помолчал. Потом:
— Зачем? Если дарим сестре?
— Пусть ей достанется чистое. Негоже свинарник передавать.
— Ну-ну, — сказал он. — Ты это… возвращайся. Завтра понедельник.
— Вернусь.
— Я соскучился.
Я промолчала. Он подышал в трубку.
— Свет?
— Вернусь, — повторила я. — К вечеру.
Отключилась. Постояла у печки. Огонь уже прогорел, угли тлели, потрескивали. Я разгребла их кочергой, подбросила щепок. В трубе зашумело. Дым пошел в небо.
В понедельник утром я поехала в город к нотариусу. Нет, не за доверенностью на продажу. За другой доверенностью. Старая знакомая, Алина, работала нотариусом в конторе на окраине. Я позвонила ей с дороги. Она сказала: «Приезжай к двенадцати, будет перерыв, но я тебя приму».
В кабинете пахло бумагой и лаком для мебели. Алина сидела за столом, просматривала какие-то документы. Увидев меня, отложила папку, сняла очки.
— Что за срочность?
Я села напротив. Достала из сумки папку с документами на дачу. Алина взглянула на папку, потом на меня.
— И?
— Напиши доверенность. На распоряжение имуществом.
— На кого?
— На меня.
— А кто владелец?
— Антон.
— Антон должен быть здесь.
— Алина.
Она откинулась на спинку кресла. Посмотрела на меня долгим взглядом — не как нотариус, как человек, который знал меня еще до Антона. Когда-то мы вместе снимали квартиру, делили колготки, ссорились из-за парня, который потом женился на третьей. Я не просила у нее ничего незаконного. Еще.
— Света, я не могу без него.
— Он не придет.
— Тогда тем более.
Я открыла папку, выложила на стол свидетельство, кадастровый паспорт, договор дарения, который Антон подписал два года назад, когда его отец передал ему дачу. Подписи. Даты. Все настоящее.
— Документы в порядке. Доверенность нужна генеральная. На все действия. Я продам.
— Ты понимаешь, что это уголовка?
— Понимаю.
— Ты же не дура, Света.
Я смотрела на нее. Алина вздохнула, потерла виски, открыла ящик стола, достала чистый бланк.
— Я ничего не слышала, — сказала она. — Ты пришла, показала документы, я подготовила проект. Подпись — не моя.
— Я знаю.
— Света, — она помолчала. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Понимаю.
— А если он узнает?
— Узнает.
Она начала печатать. Я смотрела в окно. За окном был двор нотариальной конторы, забор, березы. Листья шевелил ветер. Мне вдруг стало легко, будто я сбросила пальто в жару.
Алина дала мне лист с текстом. Я прочитала. Все правильно. В графе «доверитель» стояло имя Антона. В графе «доверенное лицо» — мое. Не хватало только подписи.
— Дальше сама, — сказала Алина.
Я кивнула, сложила лист, убрала в папку. На пороге обернулась.
— Спасибо.
— Не благодари, — ответила она. — И не звони мне больше по этому поводу.
Я вышла. В машине достала ручку, положила доверенность на папку. Рука не дрожала. Я расписалась. Сначала за себя. Потом — за него. Подпись вышла похожая: я двадцать лет видела, как Антон расписывается в ведомостях, в квитанциях, в договорах. Буква «А» с крючком, «н» как перевернутая «и», в конце — размашистый хвост.
Домой ехала через весь город. Пробки. Красные сигналы. Пешеходы, которым всегда надо на другую сторону. Я сидела и думала, что дача уже почти не моя. И это было правильно. И почему-то не было страшно.
Антон встретил на пороге. Стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, смотрел на мою сумку.
— Где шлялась?
— У мамы.
— Я звонил твоей маме. Тебя не было.
— Значит, мама соврала.
Он схватил меня за локоть, втащил в прихожую, закрыл дверь. Запах его одеколона — что-то мужское, пряное — заполнил все пространство.
— Света, что происходит?
— Ничего.
— Ты не ночевала дома.
— Я была на даче.
— Ты была у нотариуса.
Я замерла. Он сжимал мой локоть все сильнее. На его шее вздулась жила. Глаза бегали.
— Откуда ты знаешь?
— Даша — жена Сереги — видела, как ты выходила из конторы. Она работает через дорогу. Позвонила, спросила, зачем моей жене нотариус с утра пораньше. Я думал, померещилось. А тут ты с сумкой и с рожей заговорщицы.
Я вырвала руку. Прошла в комнату, села на диван. Он сел напротив, на стул, сцепил пальцы. Смотрел на меня, как на чужую. Или как на дичь, которая перестала бояться.
— Что ты задумала?
— Ничего.
— Света.
— Дача, — сказала я. — Ты сказал — дари сестре. Я подумала: зачем дарить, если можно продать. И деньги поделить.
— Кто поделит?
— Мы. Ты и я. Или ты уже и это решил без меня?
Он молчал. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки. Продать — выгоднее, чем дарить. Деньги — это аргумент. Антон любил деньги. Не так, как любят смысл жизни, а так, как любят сладкое: до тошноты, до липких пальцев.
— Почем продают?
— Риелтор говорит, можно за два-три миллиона.
— Сколько?
— Три. Если подождать.
— А если быстро?
— Два.
Он потер лицо ладонями. Потом посмотрел на меня — уже не зло, а расчетливо. Я знала этот взгляд. С ним он смотрел на кредитный калькулятор, когда мы брали квартиру. С ним он смотрел на старый «фокус», который мы продали перед покупкой новой машины. С ним он смотрел на меня, когда решал, что я скажу.
— Продаем, — сказал он. — Сестре помогу деньгами. Часть.
— Хорошо.
— Документы нужны от меня?
— Доверенность. Я уже подготовила.
— Где?
Я открыла сумку, достала папку. Протянула ему лист. Он взял, поднес к лицу, пошевелил губами, читая. Я смотрела, как его глаза скользят по строчкам. Он никогда не читал внимательно. Никогда не проверял то, что подписывает. Мог подмахнуть кредитный договор, страховку, поручительство. Я это знала. И он это знал.
— Ручку дай, — сказал он.
Я дала. Он расписался. Не глядя. Потом отдал мне доверенность. Я сложила ее в папку и убрала обратно в сумку.
— Ну вот и все, — сказал он. — А ты боялась.
— Я не боялась.
— Ну и отлично.
Он встал, потянулся, глянул на часы, сказал, что поедет к Сереге, обмыть. Взял ключи от машины, обулся, хлопнул дверью. Я осталась одна. В квартире пахло его одеколоном. Я открыла окно. Ветер влетел, принес шум двора, детский крик, лай той-терьера.
Я села на подоконник, рядом с пластмассовым кактусом. Вазочка с орехами стояла между нами. Я взяла треснутый орех, вытащила ядро, положила в рот. Оно было горьким. Я жевала и смотрела, как за окном качаются тополя.
Через неделю Марина привезла покупателя. Мужчина лет пятидесяти, крепкий, с женой — тихой, в платке. Они ходили по участку, трогали яблони, заглядывали в колодец. Жена села на скамейку у дома, погладила деревянный подоконник, посмотрела на печку.
— Мы возьмем, — сказал мужчина.
Сделка прошла в городе, в агентстве. Я пришла с доверенностью. Марина просмотрела документы, кивнула. Покупатель перевел деньги. Я смотрела на цифры в договоре. Три миллиона двести тысяч. На двадцать лет дачной жизни. По сто шестьдесят тысяч в год. По тринадцать тысяч в месяц. По четыреста тридцать рублей в день. Меньше, чем мой обед в столовой.
Дома я перевела половину на отдельный счет. Вторую половину оставила на общем. Антон увидел уведомление в телефоне, примчался на кухню, вытаращил глаза.
— Ты что, уже продала?!
— Да.
— Почему мне не сказала?
— Сказала. Ты подписал доверенность. Или забыл?
Он стоял, открыв рот. Потом начал смеяться — нервно, коротко. Обнял меня, прижал к себе. От него пахло потом и табаком, хотя он не курил. Я стояла, не отвечая на объятия.
— Светка, ты у меня зверь! Ты гляди! Два ляма! Два! Мы машину поменяем! На «киа» новую хватит! А если добавить…
— Нет.
— Что нет?
— Деньги не трогаем.
— В смысле?
— Положим на депозит. Под проценты. Или купим студию. Будем сдавать.
— Студию? Зачем?
— Чтобы дети не спрашивали потом, куда делась дача.
Он нахмурился. Я видела, как в нем борются жадность и обида. Он хотел машину. Он уже ездил на ней в своей голове, уже поворачивал руль, уже заезжал во двор к Сереге и сигналил. А я опять все портила.
— Посмотрим, — сказал он. — У тебя вечно какие-то фантазии.
Он ушел к себе. Я слышала, как он говорит по телефону — с Серегой, наверное, советуется. Голос его был то тише, то громче. Я не вслушивалась. Взяла телефон, набрала маму.
— Мам, как у тебя шторы?
— Висят. А что?
— Я приеду в субботу. Подошьем.
— Хорошо, доча.
Я отложила телефон. Села у окна. Пластмассовый кактус стоял на подоконнике. Я взяла его, повертела. На донышке была наклейка — «Сделано в Китае». Я отодрала наклейку, скатала в шарик, выбросила. Потом поставила кактус обратно. Пусть стоит. Он не виноват, что из пластмассы.
Ночью, когда Антон заснул, я тихо встала, оделась, вышла из квартиры. Доехала до окраины, до нотариальной конторы. Заперла машину, поднялась на крыльцо. Дверь, конечно, была закрыта. Я не за этим ехала. Просто постояла у входа, посмотрела на окна, на березы во дворе. Ветер шевелил листья.
Потом поехала за город. По ночной трассе, через лес, через мост. Свернула на знакомую дорогу. Остановилась у калитки. Чужой машины не было — покупатели еще не переехали. Я вышла. Калитка скрипнула. Яблони стояли в темноте, белые цветы светились, как будто в них вплели светлячков. Я прошла по тропинке к дому, села на крыльцо. Достала из кармана ключ. Тот самый, которым я открывала эту дверь двадцать лет. Он был теплым от моей ладони.
Я держала его и смотрела на небо. Звезды были чужие. Или свои. Я не знала. И уже не важно было.
Когда рассвело, я встала, отряхнула платье и вышла за калитку. Ключ остался лежать на ступеньке — маленький, железный, с ржавой бороздкой. Я не оглянулась. Села в машину, повернула ключ зажигания. Сзади остались яблони, дом, печка, поленница. Впереди — дорога в город, квартира на Ленинском, спящий Антон, общий счет с миллионом.
