Служебная зона городского выставочного центра пахла свежей типографской краской и тихой утренней безнадёжностью. Лидия Борисовна, наш старший администратор, отвечавшая за составление сменных графиков, вошла в помещение не как человек, а как ледокол, ломающий торосы чужого покоя. Ей было пятьдесят семь, она носила дорогие шёлковые платки, которые завязывала узлом, подозрительно напоминающим удавку, и обладала талантом руководить людьми так, чтобы они чувствовали себя виноватыми фактом своего рождения.
Она подошла к пробковой доске, где висел утверждённый График Дежурств, и пришпилила поверх него новый лист. Клетки графика пестрели свежим маркером. Моя законная зелёная клетка, обозначавшая субботний отгул, была безжалостно замазана штрихом.
— Галина, — голос начальницы звучал с той бархатной угрозой, которую руководители ошибочно принимают за харизму. — Твой отгул я уже отдала Ирине. У неё в субботу юбилей, пятьдесят пять лет, ресторан заказан. Так что ты выйдешь.
Я закрыла журнал регистрации посетителей. Этот отгул был не подарком вселенной, а другим днём отдыха за работу в позапрошлое воскресенье, когда я весь день принимала, размещала и успокаивала истеричных художников-авангардистов из столицы, привезших выставку «Крик бетона». Субботу я выбрала заранее, Виктор Петрович утвердил её, и дата уже стояла в рабочем графике.
— Лидия Борисовна, — мой голос был спокойным, как гладь пруда, в котором утопили кого-то неприятного. — Мой отгул уже утверждён Виктором Петровичем и стоит в графике.
Я не стала читать лекцию о правах трудящихся. Я просто открыла картонную папку на столе, достала копию своего заявления с подписью Виктора Петровича «Согласовано» и положила рядом с распечаткой утверждённого графика. У меня собирались забрать уже согласованный день отдыха и ничем его не заменить, кроме сомнительной чести стать спасательным кругом для чужого праздника.
— На несогласованную смену я не выйду, — сообщила я, глядя поверх её очков в роговой оправе.
Лидия Борисовна поправила платок. В её картине мира люди делились на тех, кто везёт, и тех, на ком едут. Я, в силу своей пятидесятиоднолетней привычки делать работу хорошо и без истерик, была зачислена в категорию гужевого транспорта.
— Галина, не делай лицо великомученицы, — процедила она, и в её голосе заплескался яд элитных сортов. — Ты у нас женщина одинокая, без особых планов на выходные. Грядки твои подождут. А у человека круглая дата! Надо иметь хоть каплю эмпатии к коллегам.
— Моя эмпатия, Лидия Борисовна, заканчивается там, где вы начинаете распоряжаться моим временем. Щедрость за чужой счёт — это не благотворительность. Это подарок, который вы решили оплатить моим выходным.
Начальница фыркнула, развернулась на каблуках и вышла, оставив за собой шлейф тяжёлых духов и полной уверенности, что её распоряжение — это закон, не подлежащий обсуждению.
Через полтора часа в служебную зону впорхнула Ирина. Впорхнула — насколько это слово применимо к плотной, добродушной женщине, несущей огромный торт-медовик. Она светилась тем особым, немного нервным счастьем человека, готовящегося к большому торжеству.
— Галочка! — с порога запела она, водружая торт на стол. — Спасительница ты моя! Я же не знала, куда метаться, а Лидия Борисовна сказала, что ты сама вызвалась поменяться! Я тебе так благодарна, ресторан же с двух часов заказан, гости едут…
Я посмотрела на медовик. Он пах мёдом, сливками и чудовищной ложью.
— Ира, — мягко сказала я, доставая нож, чтобы разрезать это кулинарное недоразумение. — Лидия Борисовна немного… творчески переосмыслила реальность. Я не вызывалась. Мой отгул был утверждён за прошлую переработку, и узнала я о его отмене пять минут назад от самой Лидии.
Ирина замерла. Радость от предстоящего юбилея сразу сменилась растерянностью.
— Как… не вызывалась? — она опустилась на стул, прижимая к груди пустую коробку от торта. — Она же при мне вчера сказала: «Галина войдёт в положение, она у нас безотказная».
— Безотказная — это не должность, Ирочка. Я администратор. В субботу не выйду.
Ирина, к её чести, не стала закатывать истерику и давить на жалость. Она была нормальной, взрослой женщиной, которая просто оказалась втянута в чужую интригу.
— Господи, какой позор, — пробормотала она, перебирая пальцами край коробки. — Галь, прости меня. Я к ней сейчас пойду. Я не буду гулять юбилей за счёт того, что у тебя выходной украли. Отменю ресторан, перенесу на вечер…
— Ничего не отменяй, — я закрыла коробку с медовиком. — Иди работай. Твой юбилей состоится в субботу. А вот кто будет открывать центр — это уже забота нашего дорогого руководства.
Ближе к обеду Лидия Борисовна, видимо, поняв, что Ирина приходила ко мне с тортом, а ушла с чувством глубокой неловкости, вызвала меня в свой кабинет.
Кабинет старшего администратора был обставлен с претензией на начальственный размах: массивная мебель, увядающий, но гордый фикус в углу и огромный стол, за которым Лидия Борисовна восседала с уверенностью кошки, занявшей самый тёплый подоконник.
— Ты зачем Ирине настроение испортила? — начала она без прелюдий. Её тон был острым и брезгливым. — Женщине пятьдесят пять лет, а ты устроила базар из-за одного дня.
— Базар, Лидия Борисовна, — это когда торгуются. А я просто констатировала факт, — я присела на краешек стула для посетителей, хотя мне никто не предлагал. — Вы распорядились моим временем без моего ведома.
— Это производственная необходимость! — рявкнула она, хлопнув ладонью по столу. — Я старший администратор, я составляю график! Я переставила смену, вопрос закрыт. Выйдешь в субботу, а свой отгул возьмёшь… ну, потом. В ноябре. Или в декабре, посмотрим по загруженности.
— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри пульсирует холодное, здоровое упрямство. — Мы можем сделать так: вы предлагаете конкретную дату моего отгула на следующей неделе, я письменно соглашаюсь на перенос, а Виктор Петрович утверждает изменение. Тогда я выйду в субботу.
Лидия Борисовна посмотрела на меня так, будто я предложила ей сплясать канкан на столе.
— Ещё чего! — презрительно выплюнула она. — Я не буду подстраивать работу всего центра под твои капризы. Ты выйдешь в субботу, потому что я так сказала. А если тебя не устраивают наши корпоративные ценности и командный дух — дверь там!
— Командный дух, Лидия Борисовна, подразумевает, что мы гребём в одной лодке, а не то, что я гребу, а вы на водных лыжах катаетесь, — я встала. — Мой день отдыха утверждён Виктором Петровичем и стоит в графике. Новой согласованной даты нет. В субботу меня не будет.
Я вышла из кабинета, аккуратно притворив за собой дверь. За спиной послышался звук падающей папки. Началась стадия отрицания, плавно переходящая в гнев.
Следующие несколько часов выставочный центр напоминал растревоженный улей. Лидия Борисовна, осознав, что «безотказная» Галина вдруг обрела титановый стержень, ринулась искать замену. Проблема заключалась в том, что суббота в нашем центре — это ад. Это день, когда приходят семьи с гиперактивными детьми, пенсионеры с обострённым чувством прекрасного и подростки, желающие сфотографироваться в инсталляциях любой ценой.
Стрелки на часах неумолимо двигались к вечеру, а клетки графика оставались непреклонными.
Я краем уха слышала, как Лидия Борисовна атаковала нашего электрика, философски настроенного Серёжу.
— Сергей, ты же можешь посидеть на рецепции в субботу? Там ничего сложного, просто выдавать билеты и следить за порядком.
— Лидия Борисовна, — меланхолично гудел Серёжа, — я могу починить проводку. Могу заменить фазу. Но если меня спросят, что символизирует вон та ржавая труба в зале номер три, я отвечу матом. Вам нужны такие отзывы?
Она пыталась уговорить гардеробщицу тетю Валю. Тетя Валя, женщина монументальная и суровая, ответила коротко:
— У меня картошка не копана. И кот болеет. Сами сидите со своими трубами.
Наконец, начальница взялась за младших администраторов, студенток-заочниц. Но те, уже наученные горьким опытом неоплачиваемых переработок, внезапно обнаружили у себя срочные зачёты, больные зубы и приступы внезапной амнезии на рабочие инструкции.
Лидия Борисовна металась по центру, раздавая ядовитые комментарии направо и налево:
— Коллектив эгоистов! Никакой отдачи! Никакого понимания! — вещала она, проносясь мимо меня.
— Вы совершенно правы, — согласилась я, протирая монитор. — Жертвовать собой ради коллектива — это прекрасно. Особенно когда жертва в курсе, что её уже положили на алтарь.
К утру пятницы напряжение достигло апогея. График на выходные зиял проплешиной. Ирина ходила виноватая, порываясь всё отменить, но я строго запретила ей даже думать об этом.
В половине одиннадцатого в служебную зону спустился руководитель выставочного центра, Виктор Петрович. Это был уставший мужчина шестидесяти лет, который больше всего на свете ценил тишину и отсутствие жалоб в вышестоящие инстанции.
Он остановился у доски с расписанием, поправил очки и долго смотрел на замазанную зелёную клетку и сиротливый пробел на субботу.
— Лидия Борисовна, — позвал он. Старший администратор вышла из своего кабинета с видом человека, готового к обороне. — Объясните мне, пожалуйста, архитектуру этого расписания. Почему у нас завтра, в самый загруженный день, на выставке «Крик бетона» не назначен администратор смены?
Лидия Борисовна выпрямилась, включив режим оскорблённой добродетели.
— Виктор Петрович, у Ирины Михайловны завтра юбилей. Я пошла навстречу сотруднику и переставила её смену. А вот Галина, — она метнула в меня полный ненависти взгляд, — демонстрирует абсолютную профнепригодность и отказывается выходить на замену! У человека совершенно невыносимый характер!
Виктор Петрович повернулся ко мне. Я отложила степлер.
— Мой характер, Виктор Петрович, в данном случае ни при чём. Мой день отдыха за работу в позапрошлое воскресенье согласован с вами и внесён в утверждённый график. Лидия Борисовна решила перенести его без моего согласия и без новой даты. Я просто отказалась от несогласованной замены.
— Галина, прекрати разводить бюрократию! — взвизгнула Лидия. — Мы тут общее дело делаем!
Я не позволила увести разговор в сторону эмоций.
— Общее дело делается по утверждённому графику, — парировала я с ледяным спокойствием. — Если вы хотели сделать Ирине подарок, вам следовало подарить ей свою смену, а не мою. Я чужими выходными не торгую.
Виктор Петрович потёр переносицу. Он не любил скандалы, но ещё больше не любил, когда его подчинённые создавали проблемы на ровном месте. Он посмотрел на меня, потом на Лидию Борисовну. В его глазах мелькнуло понимание.
— Значит так, — произнёс он тяжело. — Галина Викторовна завтра отдыхает, как и было согласовано. Ирина Михайловна празднует свой юбилей. А вы, Лидия Борисовна…
Лидия Борисовна застыла.
— Что я?
— А вы, как старший администратор, отвечающая за составление графика, сами закрываете смену. По должностной инструкции вы можете работать в зале. Завтра ваша смена. С девяти до девятнадцати.
— Но… у меня маникюр! — вырвалось у начальницы самое сокровенное. — И я не могу стоять на ногах десять часов!
— Надо иметь хоть каплю эмпатии к посетителям, — вернула я ей её же фразу. — Искусство требует жертв.
В субботу я спала до десяти, смотрела в окно на моросящий осенний дождь и с удовольствием занималась своими делами. Что происходило в выставочном центре, я узнала только в понедельник.
Серёжа пересказал мне субботнюю смену почти по часам, а финал его рассказа потом подтвердил охранник. По его словам, Лидия Борисовна прибыла на смену в своих обычных туфлях на небольшом, но всё же каблуке, и в шёлковом платке.
К одиннадцати часам утра на выставку «Крик бетона» привели экскурсию из художественной школы — тридцать детей с телефонами и непреодолимым желанием всё потрогать. По рассказу Серёжи, Лидия Борисовна, привыкшая отдавать команды из кожаного кресла, металась между инсталляциями, пытаясь предотвратить разрушение современного искусства.
— Мальчик, не трогай арматуру! Это концептуальное высказывание! — кричала она, срывая голос.
— Тетя, это просто ржавая железка, — логично отвечал мальчик, пытаясь отковырять от шедевра кусок засохшей краски.
К часу дня у неё отекли ноги. Она попыталась присесть на банкетку в центре зала, но к ней тут же подошла возмущённая пенсионерка с требованием объяснить, почему в третьем зале висит пустой холст и за что посетители вообще платят за вход.
Лидия Борисовна, чей словарный запас был заточен под унижение подчинённых, а не под искусствоведческие диспуты, попыталась осадить посетительницу своим фирменным ядовитым тоном. Женщина оказалась настойчивой и в ответ написала жалобу на трёх листах в Книгу отзывов и предложений, назвав старшего администратора «малообразованной хамкой в нелепом платке».
К четырём часам заело автоматический турникет в фойе. Лидия Борисовна, не умеющая обращаться с техникой сложнее степлера, вызвала Серёжу. Серёжа пришёл, посмотрел на мигающий датчик, потом на растрёпанную Лидию Борисовну и задумчиво произнёс:
— Тут датчик капризничает. А я, как вы помните, в искусстве не силён.
Пока он возился с турникетом, Лидии Борисовне пришлось самой проверять билеты у входа и направлять посетителей в обход, потому что свободного администратора рядом не было.
В девятнадцать часов, когда последние посетители покинули центр, Лидия Борисовна закрыла двери. По словам охранника, она сняла туфли прямо в фойе и пошла к себе в кабинет босиком, шаркая по паркету и тихо бормоча что-то про современное искусство, юбилеи и упрямых администраторов. К концу дня подарок Ирине окончательно оказался её собственной сменой.
В понедельник утром я пришла на работу за пятнадцать минут до начала смены. Служебная зона пахла типографской краской и сыростью. Ирина, счастливая и отдохнувшая, принесла остатки роскоши с банкета — нарезки и тарталетки. Она крепко обняла меня, шепнув на ухо: «Галь, спасибо тебе. За принципиальность».
Лидия Борисовна появилась ровно в девять. Она выглядела непривычно уставшей. Платка на ней не было. Каблуков тоже — она пришла в мягких мокасинах.
Она молча прошла мимо нас, не сказав ни слова, и скрылась в своем кабинете.
На пробковой доске висел новый, чистый график. Никаких правок маркером. Никаких замазанных штрихом клеток. Возле расписания теперь красовалось распоряжение за подписью Виктора Петровича: «Перенос согласованного дня отдыха и изменения в графике дежурств оформляются письменно после согласования с работником».
Больше Лидия Борисовна чужие выходные не раздавала. Если ей требовалась перестановка, она сначала спрашивала сотрудника и только потом меняла график. Однажды она вызвала меня в кабинет, села за стол и, скрипя зубами, спросила: «Галина, какой день на следующей неделе вам будет удобен для отгула?»
Я просмотрела журнал дежурств и спокойно ответила:
— Четверг меня вполне устроит. Оформите, пожалуйста, приказ.
Подарки за чужой счёт закончились в тот день, когда один из них Лидии Борисовне пришлось оплатить собственной сменой.
