— Ты что, совсем сдурела?! — Виктор Палыч грохнул кулаком по столу так, что чашки звякнули. — Тридцать лет я тебе о семье твердил, а ты нам от ворот поворот?!
Нина Аркадьевна не вздрогнула. Она стояла у окна, вытирая полотенцем одну и ту же тарелку — уже минут пять, наверное. Тарелка давно была сухая.
— Не дам, Витя. Больше не дам.
— Да ты в своём уме?! Твоей сестре ремонт делать надо, у Кольки машина сломалась, а ты тут… — он развёл руками, будто искал слова, — тут концерты устраиваешь!
— Тридцать восемь тысяч в прошлом месяце. Двадцать две — в этом. Я посчитала, Витя. Всё до копейки посчитала.
Она наконец отложила полотенце и тарелку и села напротив мужа. Голос ровный, будто рассказывала не про свою жизнь, а про соседскую.
— Я тебе что, банкомат? — спросила она.
Виктор Палыч фыркнул, отвернулся к окну, будто разговор закончен. За стеклом сосед выгонял из гаража старую девятку, мотор чихал и заводился с третьего раза.
— Семья — это святое, — процедил он, не глядя на жену. — Я в твои годы отцу последнее отдавал, и то не жаловался.
— А я, значит, должна жаловаться молча? — Нина Аркадьевна усмехнулась, но невесело. — Пенсия у меня девятнадцать тысяч. Девятнадцать, Витя. А твоя сестра звонит и говорит: Нин, займи до среды. И так каждый месяц. Только среда эта никогда не заканчивается.
В дверь позвонили. Резко, три раза подряд — так звонила только Люда, младшая сестра Виктора. Нина Аркадьевна не двинулась с места.
— Открой, — велел муж.
— Сам открывай.
Он посмотрел на неё так, будто впервые видел эту женщину — прожившую с ним тридцать семь лет, растившую его мать в последние годы, штопавшую его рубашки. Открыл сам.
Люда влетела в квартиру с порога, не разуваясь, оставляя мокрые следы от кроссовок на линолеуме.
— Нин, привет! Слушай, там с картой заминка, зарплату задержали, а мне за садик Динке платить надо — выручишь до пятницы? Тысяч десять, а?
Нина Аркадьевна посмотрела на золотые серьги в ушах золовки. Новые. Купленные, наверное, там же, где Люда покупала себе новый телефон две недели назад — тоже, помнится, деньги были нужны срочно, на что-то другое.
— Нет, Люда.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как капает вода из неисправного крана — кап, кап, кап, отсчитывая секунды молчания.
— Что значит нет? — Люда моргнула, будто ослышалась. — Нин, ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Да ты что, совсем берега попутала?! — взвизгнула золовка. — Мы же родня!
Нина Аркадьевна встала, подошла к серванту — старому, ещё материнскому, — и достала оттуда потрёпанную тетрадь в клеточку. Открыла на середине, где страницы были исписаны мелким убористым почерком, и положила на стол перед мужем и его сестрой.
— Вот, — сказала она. — Здесь всё. Каждая копейка за пять лет. Хотите — читайте.
Виктор Палыч взял тетрадь дрожащими пальцами и начал листать. Люда заглядывала через плечо, и с каждой страницей её лицо бледнело всё сильнее.
Виктор Палыч читал долго. Слишком долго для человека, который обычно пролистывал даже собственные квитанции за газ, не глядя.
— Это… — он поднял глаза на жену, — это ты столько записывала?
— С того дня, как твоя мать умерла и хозяйство перешло ко мне. Пять лет, Витя. Пять лет я всё записывала, потому что боялась забыть. А потом однажды села вечером, посчитала итог — и поняла, что боялась зря. Помнить оказалось не страшно. Страшно было понять, сколько это на самом деле.
Люда выхватила тетрадь у брата, зашуршала страницами быстрее.
— Тут какая-то ошибка! Я столько не брала!
— Двенадцатое марта, — спокойно сказала Нина Аркадьевна. — Пятнадцать тысяч на путёвку Динке в лагерь. Только Динка в тот лагерь не поехала, я потом узнала. Поехала на море ты, с новым каким-то… знакомым.
Люда открыла рот и снова закрыла, как рыба, вытащенная из воды.
— Двадцать третье июня, — продолжила Нина Аркадьевна, не глядя в тетрадь, будто цифры давно въелись в память крепче, чем собственный день рождения. — Двадцать тысяч на операцию для Динки. Операции, как выяснилось, никакой не было.
— Откуда ты… — Люда осеклась.
— Соседка твоя, Валентина, в очереди в поликлинике рассказала. Не со зла, просто разговорились.
Виктор Палыч сидел молча, разглядывая свои руки, будто впервые заметил, что они постарели. Часы на стене отсчитывали секунды с тем же равнодушием, с каким капала вода из крана — размеренно, без сочувствия к тому, что происходило в этой кухне.
— Нин, — тихо начал он, — ну ладно Людка, чёрт с ней. Но Колька-то… Колька правда машину разбил.
— Колька правда разбил, — согласилась Нина Аркадьевна. — Только машину эту он купил на деньги, которые я ему дала на лечение зубов три месяца назад.
Она закрыла тетрадь и положила ладонь сверху, будто удерживая что-то, что вот-вот могло вырваться наружу.
— Я не злая, Витя. Я просто устала быть последней в очереди в собственной семье.
Дверь в поликлинику скрипнула той же жалобной ноткой, что и три месяца назад, когда Нина Аркадьевна впервые сюда приходила и уходила без записи — тогда деньги ушли на Колькину страховку в тот же вечер.
Сегодня она дошла до окошка регистратуры и положила направление на стойку.
— На операцию, — сказала она. — Катаракта. Хочу записаться на ближайшую дату.
Медсестра, не поднимая головы, защёлкала по клавиатуре.
— Платно или по очереди? Очередь у нас до весны, если платно — через две недели можем.
— Платно, — твёрдо ответила Нина Аркадьевна и достала из сумки конверт — тот самый, который она прятала последние три дня в шкафу под бельём, чтобы никто из родни случайно не наткнулся.
Сорок пять тысяч. Она собрала их заново — с той пенсии, что не отдала Люде, с тех денег, что не дала Кольке на штраф, с суммы, которую придержала, когда Виктор Палыч попросил на новую удочку.
Домой она вернулась через час, с квитанцией об оплате в сумке. У подъезда её ждал Виктор Палыч — сидел на скамейке, курил, хотя бросил это лет десять назад.
— Записалась? — спросил он, не глядя на неё.
— Записалась. Через две недели.
Он кивнул, помолчал, потом всё-таки спросил:
— А если я захочу поехать с тобой? В больницу.
Нина Аркадьевна остановилась. Посмотрела на мужа — впервые за долгое время не как на человека, которому нужно что-то отдавать, а просто как на мужа.
— Захочешь — приезжай, — сказала она. — Только без Кольки и без Люды. Просто ты и я.
Он затушил сигарету о край скамейки, встал.
— Нин, я, наверное, правда не замечал. Как ты одна тянула. Мать думал, а тебя — нет.
Она не ответила сразу. Достала из сумки тетрадь, ту самую, в клеточку, и протянула ему.
— Держи, — сказала она. — Веди сам, раз хочешь замечать. Со следующего месяца.
Он взял тетрадь неуверенно, будто держал что-то хрупкое.
— А ты?
— А я, — Нина Аркадьевна впервые за вечер улыбнулась, — пойду наконец дочитаю книжку, которую начала три года назад. Всё было недосуг.
Она прошла мимо мужа к подъезду, и в её походке было что-то новое — не вызов, не обида, просто лёгкость человека, который наконец перестал нести чужой груз.
— Нина! — окликнул он вдогонку. — А если Людка снова позвонит?
— Скажешь, — не оборачиваясь, ответила она, — что мама записалась на операцию. И трубку положишь.
Дверь подъезда закрылась за ней с тихим щелчком — не хлопком, не грохотом. Просто щелчком, будто закрылась одна глава и тихо, без драмы, началась другая.
