Стеклянная вставка — та, что муж выбирал три недели, спорил с мастером о матовом напылении, — лежала на полу прихожей россыпью мелких осколков. Словно кто-то рассыпал соль. Крупный кусок застрял в пазу резинового уплотнителя и торчал, как ледяной зуб.
Руки сами опустили пакеты. Там был тёплый хлеб, два лимона и кусок сыра в вощёной бумаге. Я стояла и смотрела, как по полу, обтекая осколки, растекается лужа. Не вода — что-то липкое, тёмное. Пахло вишнёвым компотом. Вчера закатала восемь банок, расставила их на нижней полке стеллажа в коридоре. Теперь полка пустовала, а по обоям расползалось багровое пятно с вкраплениями ягод.
С кухни доносились звуки. Телефон играл дурацкую мелодию, и под неё кто-то притопывал ногой. Я перешагнула через осколки, не снимая обуви, прошла по скрипучей половице, которую всегда обходила, и встала в дверном проёме.
На моём стуле, забравшись с ногами, сидел Гриша. Семилетний сын Зои, сестры мужа. В одной руке он держал надкушенный батон — тот самый, ради которого я ходила в дальнюю пекарню, потому что там пекли без дрожжей. Второй рукой Гриша водил по экрану моего планшета, и на пол летели виртуальные бомбы.
— Привет, — сказала я.
Он не обернулся. Только плечом дёрнул, стряхивая крошки с футболки. Футболка была моего мужа. Белая, с серым воротником, я её в прошлую пятницу отложила в стирку, но не успела.
— Гриша, — повторила я громче. — Где твоя мама?
— Курит, — ответил он и смачно откусил ещё хлеба.
Я повернулась к окну. Зоя стояла на крыльце, привалившись к перилам, и пускала дым в только что распустившийся жасмин. На ней был мой сарафан. Тот самый, с вырезом на спине, купленный на распродаже после долгого разговора с мужем о том, что нам нужно затянуть пояса. Сарафан сидел на ней лучше, чем на мне. У Зои были длинные ноги и привычка носить чужие вещи так, будто они всегда ей принадлежали.
Я открыла окно.
— Зоя.
Она обернулась. Улыбнулась широко, как умеют только люди, уверенные, что их в любом случае простят.
— Ой, ну наконец-то! А мы уж думали, ты до ночи будешь по своим магазинам шастать. Гришка проголодался, я ему хлеба дала. Ты не против?
Она говорила так, словно мы были подругами. Словно не она три месяца назад на семейном ужине громко, на всю кухню, сказала: «Ну и что, что дом большой? Дом-то папин. А брат мой женился непонятно на ком. У неё за душой — три коробки с книгами и бабкин сервиз».
— В прихожей стекло, — сказала я.
— Да? — Зоя наморщила нос. — А, это Гришенька мячик кидал. Ну, мячом попал. Бывает.
— Банки с компотом.
— Так он же не специально. Ребёнок. Ты что, на ребёнка будешь ругаться?
Я смотрела, как она подносит к губам сигарету, как стряхивает пепел на клумбу. Внутри поднималось что-то горячее, плотное, как пар из-под крышки. Я развернулась и пошла в прихожую.
Стеклянная вставка обошлась нам в двадцать шесть тысяч. Я помнила точную цифру, потому что сама платила с карты, и муж потом сказал: «Ничего, это же для дома». Компот — три дня работы, восемь килограммов вишни, собранной у свекрови на даче, пока Зоя лежала в гамаке с книжкой. Сарафан стоил дороже, чем мне хотелось бы помнить.
Я взяла веник и начала сметать осколки к порогу. Зоя снова появилась в дверях, привалилась плечом к косяку. От неё пахло моими духами.
— Слушай, — сказала она, — а что ты такая хмурая? Ну случилось и случилось. Подумаешь, стекляшка. Закажете новую.
— Двадцать шесть тысяч, — ответила я, не оборачиваясь.
— Чего?
— Стекло стоит двадцать шесть тысяч. Плюс восемь банок компота. Плюс сарафан, который на тебе, — пять тысяч четыреста.
Зоя рассмеялась. Смех у неё был переливчатый, как у дорогой игрушки.
— Ты сейчас серьёзно? Господи, да ты же в таком домище живёшь! У вас вон, — она обвела рукой потолки, дубовую лестницу, широкий проём гостиной, — каждый уголок знаешь сколько стоит? Это же папин дом! А ты мне про какие-то банки…
— Дом не мой, — сказала я тихо. — Дом папин. Я просто тут живу.
— Ну и что? Живёшь — значит, имеешь право. А с нас с Гришенькой что взять? У меня оклад тридцать две тысячи. Муж алименты не платит. Ты же видишь, как нам тяжело. Неужели тебе жалко помочь родным людям?
Я смотрела на веник в своей руке. Простой, деревянный, с синей щетиной. Купила в хозяйственном за углом. Могла бы взять дорогой, с телескопической ручкой, но решила, что нечего транжирить.
— Помочь — не жалко, — сказала я. — Жалко платить за то, что ваш сын ломает мои вещи. Это другое.
— Ой, да перестань. «Мои вещи». Ты замужем за моим братом, значит, всё у вас общее. И вообще — это мой племянник, между прочим. Дашь ему планшет? А то он опять начнёт ныть.
Вечером я мыла пол. Три раза, потому что компот въелся в стыки плитки. Муж пришёл в восемь, громко спросил с порога: «А где дверь?» — и сразу всё понял. Сел на банкетку в прихожей, не снимая ботинок, и сказал:
— Ты только маме не звони. Я сам поговорю с Зоей.
— О чём?
— Ну… чтобы аккуратнее.
— И всё?
Он снял ботинки, поставил их ровно. Я смотрела, как он это делает — всегда ровно, носками к выходу, — и понимала, что он не поймёт. Для него это была не дверь, а «стекляшка». Для него Зоя была не женщиной тридцати четырёх лет, а младшей сестрёнкой, которую он в детстве водил за руку в бассейн.
— Ну а что ты предлагаешь? Подать на неё в суд? — он усмехнулся. — За компот?
— Двадцать шесть тысяч, — сказала я. — За стекло. Она может вернуть частями. Хотя бы половину.
— Ты же знаешь, у неё нет денег.
— У нас тоже, — я встала с корточек. Спина затекла. — Кредит за машину, отопление подняли, у меня в этом месяце было три платных приёма у стоматолога. Я считала, Саш. Каждую копейку считала.
— Ты всегда считаешь.
— Кто-то должен.
Он поднял руки, словно сдаваясь:
— Ладно, хватит. Я устал. Поговорю с ней.
— Когда?
— Завтра.
«Завтра» не случилось. Утром муж уехал на работу до того, как я проснулась, а вечером пришёл с бутылкой вина и новостью: Зоя с Гришей останутся у нас на неделю. В её квартире прорвало трубу, залило соседей, пахнет сыростью, ребёнку вредно.
— Она спросила разрешения? — спросила я, глядя, как он разливает вино по моим бокалам. Тем, которые мы купили на медовый месяц в Костроме.
— Ну а как я мог ей отказать? Она моя сестра.
— То есть ты поставил меня перед фактом.
— Давай не начинать, а? Одна неделя. Потерпи.
Он поставил передо мной бокал. Вино было тёмным, почти чёрным. Я смотрела на него и думала о том, как быстро человек, с которым ты делишь постель и жизнь, может стать чужим. Не из-за измены, не из-за крика. Из-за одной фразы, сказанной будничным тоном: «Потерпи».
Она переехала на следующий день. Привезла два чемодана, пакет с детскими игрушками и кошку. Про кошку не предупредил никто. Кошка была старая, с драной шерстью и привычкой метить углы. Первую лужу я нашла утром на ковре в гостиной, ковёр в химчистку, минус четыре тысячи.
Гриша болел. Так сказала Зоя. Поэтому он не пошёл в школу, сидел дома и смотрел мультфильмы на моём планшете с утра до ночи. Иногда выходил во двор и кидал мяч в стену гаража, пока я не попросила остановиться — со стены сыпалась штукатурка.
— Ты его не любишь, — сказала Зоя с обидой. — Своих нет, так и чужих не принимаешь. Понятно всё с тобой.
Я закрыла рот. Потому что если бы открыла — оттуда вылетело бы такое, что не зашьёшь. Про семь лет ожидания, про два выкидыша, про кабинет врача, где мне сказали «больше не пытайтесь». Про то, как Зоя приезжала к нам после вторых родов и жаловалась, что «не высыпается», пока я по ночам стирала простыни с кровью.
Я просто вышла во двор и села на качели, которые муж повесил для племянника. Они скрипели. Туда-сюда. Туда-сюда.
Свекровь приехала в субботу. У неё был острый нос, прямой пробор и способность видеть насквозь, но только то, что она хотела видеть. Вошла в дом, расцеловала воздух у моих щёк, поставила на стол банку маринованных огурцов и сказала:
— Ну, как вы тут? Не тесно?
— Тесно, — сказала я.
Свекровь сделала вид, что не услышала. Зоя спустилась с лестницы в моём халате. Том самом, с вышивкой по вороту, который я не надевала при свекрови, потому что та однажды заметила: «Дорого выглядит. Не по зарплате?»
— Мамуль! — Зоя повисла у неё на шее. — Представляешь, эта жадина мне вчера заявила, чтобы я платила за какое-то стекло! В таком домище живут, а денег им жалко помочь родным!
Я стояла у кухонного стола и резала хлеб. Нож ходил ровно. Раз. Два. Три.
Свекровь посмотрела на меня. Долго, оценивающе.
— Неужели? — спросила она мягко. Так мягко, что это было страшнее крика. — Ты действительно просила у Зои денег?
— Ущерб составил около тридцати пяти тысяч, — сказала я, кладя нож. — Я не просила. Сказала, что было бы честно, если бы она возместила хотя бы часть.
— Честно, — повторила свекровь, пробуя слово на вкус. — А по-честному: ты кто такая, чтобы мой сын оплачивал твои представления о справедливости? Дом построил его отец. Своими руками. Для своей семьи. И то, что ты тут хозяйка, — это пока Саша это терпит.
Зоя хмыкнула. Гриша, сидящий на полу, дёрнул за хвост кошку, кошка зашипела.
Я вышла вон. Не хлопнула дверью — просто закрыла за собой тихо, как закрывают крышку гроба.
Вечером пришёл муж. Я сидела на крыльце. Жасмин уже отцвёл, лепестки лежали на ступенях, похожие на маленькие смятые салфетки.
— Ты чего тут?
— Дышу.
Он сел рядом, положил ладонь на моё колено. Тёплую, тяжёлую.
— Мама сказала, ты нагрубила Зое.
— Я резала хлеб.
— Ну я не знаю. Она сказала, ты вела себя вызывающе.
Я повернулась к нему. В сумерках его лицо было почти незнакомым — серые тени, глубокая складка между бровей, щетина на скулах.
— Саш. Твоя сестра взяла мой сарафан. Твоя мать сказала, что я никто. Твой племянник разбил дверь, за которую я платила из своей зарплаты. И ты спрашиваешь, не вела ли я себя вызывающе?
— Ну а что ты хочешь, чтобы я сделал? Чтобы я выгнал свою сестру с ребёнком на улицу? Чтобы я поругался с матерью? Это моя семья.
— А я?
— Что — ты?
— Я кто?
Он молчал. Смотрел на свои руки, потом на меня, потом куда-то в глубину двора, где покачивался на верёвке забытый Гришин носок. Грязный, с дыркой на пятке.
— Ты моя жена, — сказал он наконец.
Слово было пустое, как тот носок. Я встала.
— Нет, Саш. Я женщина, которая режет хлеб и считает копейки. А когда что-то ломается — просто моет пол. И так будет всегда. Пока ты будешь говорить «потерпи».
Я ушла в дом. Внутри было тихо. Только наверху, в комнате, которую мы когда-то готовили под детскую, Гриша топал ногами по полу и что-то напевал в мой планшет.
Я поднялась по лестнице. Остановилась у спальни. Дверь приоткрыта, и я увидела, как Зоя стоит у зеркала. В моём сарафане, в моих бусах, которые муж подарил на тридцатилетие. Крутилась, поднимала волосы, улыбалась своему отражению. Потом наклонилась к трюмо, взяла мой флакон духов — последний, купленный на день рождения, — и брызнула себе на шею. Один раз. Второй.
Я тихо отошла. Спустилась. Взяла в прихожей ключи от машины и вышла через заднюю дверь, чтобы никто не слышал, как я уезжаю.
Ехала долго, по незнакомым дорогам, мимо тёмных полей и спящих деревень. Остановилась у пруда. Выключила фары. Сидела в тишине и слушала, как оседает пыль на капот.
Позвонил муж. Я сбросила. Снова позвонил. Снова сбросила. Написала: «Я жива». Потом выключила телефон совсем.
Вернулась под утро. Дом стоял тихий, серый, чужой. На кухне горел свет. На столе лежала записка от мужа: «Ты где была, я чуть с ума не сошёл». Почерк неровный, буквы прыгали. Под запиской — ключ от входной двери. Новый, блестящий, с этикеткой из хозяйственного магазина.
Рядом стояла пустая бутылка из-под вина и два бокала. Один опрокинут.
Я прошла через весь дом, поднялась наверх. В спальне пахло моими духами. Зои не было — ночевала у свекрови, забрала Гришу и кошку. Сарафан висел на спинке стула. Помятый, с пятном от тонального крема на вороте.
Я села на кровать. Сняла туфли. Легла прямо в одежде, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла не мной.
И впервые за долгое время не заплакала. Просто лежала и смотрела на потолок, по которому ползли утренние тени. Потом встала. Открыла шкаф. Достала дорожную сумку.
Складывала вещи медленно, как будто собиралась в командировку. Джинсы. Свитер. Бельё. Книга, которую так и не дочитала. Документы.
Когда сумка была собрана, вынула из ящика трюмо конверт, куда откладывала деньги на подарок мужу к годовщине. Там было тридцать две тысячи. Пересчитала, положила сверху записку: «На стекло. Остальное — не моё».
Затем взяла ножницы, подошла к сарафану, висящему на стуле, и аккуратно, по шву, разрезала его пополам. Сложила обе части. Повесила обратно.
Вышла из дома, не оглядываясь.
На крыльце задержалась на секунду. Под ногой хрустнул сухой лепесток жасмина. Маленький, смятый, похожий на пыль.
Перешагнула через него.
И пошла к машине.
