Я стояла у плиты и помешивала овсянку, когда в дверь позвонили. Звонок был длинный, настойчивый, без перерыва. Так звонила только она.
Миша сидел за кухонным столом, уткнувшись в телефон. Он даже не поднял голову, только бросил на меня короткий взгляд, который я слишком хорошо знала: «Не начинай».
Я выключила плиту, вытерла руки о полотенце и пошла открывать.
На пороге стояла Галина Ивановна. В руках — пакет с какой-то банкой, на лице — привычное недовольство, будто я лично виновата во всех её бедах.
— Доброе утро, — сказала я, отступая в сторону.
— Утро добрым не бывает, если невестка готовить не умеет, — буркнула она, переступая порог, даже не сняв уличные туфли. — Опять у тебя горелым воняет! Чему тебя мать учила, а?
Я промолчала. Сняла с плиты кастрюлю, поставила в раковину. Каша действительно пригорела — я задумалась о своём, пока мешала. Но оправдываться не собиралась. За три года я усвоила: чем меньше говоришь, тем быстрее она уходит.
— Мам, ну хватит, — подал голос Миша, не отрываясь от экрана.
— А ты молчи, защитничек! — свекровь махнула рукой в его сторону. — Лучше бы жену научил, как завтрак готовить, а то она тебя на диете держит из вредности.
Она прошла на кухню, оглядела стол, скривилась.
— Суп вчерашний? Уже прокис, наверное. Выбрось.
— Суп свежий, — ответила я ровно, хотя внутри всё сжималось. — Я вчера варила.
— Свежий, — передразнила она. — Ты хоть попробовала? Или тебе всё равно, что муж ест?
Она открыла кастрюлю, понюхала, брезгливо поморщилась.
— Воняет. Выливай.
Я молча взяла кастрюлю и вылила суп в унитаз. Миша так и не поднял глаз. Он всегда так — когда свекровь переходит в наступление, он становится невидимым. Словно его нет.
Я смотрела, как жёлтая жижа исчезает в сливе, и думала: «Три года. Три года я это терплю. Три года молчу. Потому что сама выбрала такую жизнь — без папиных денег, без его контроля». Я мечтала быть обычной. Чтобы меня любили просто за то, что я Аня — учительница из соседнего двора, а не дочь Виктора Степановича, от которого шарахаются банкиры и чиновники.
Но, видимо, ошиблась.
Свекровь тем временем уже хозяйничала в кухне. Она распахнула навесной шкаф, где я хранила крупы и специи.
— Где у тебя нормальная соль? А то вечно какая-то йодированная дрянь. От неё давление скачет.
Я не успела её остановить. Она рылась среди банок с гречкой, рисом, макаронами, гремела крышками, ворчала про беспорядок. А потом её рука наткнулась на картонную коробку, задвинутую за пакеты с гречкой.
— Это что ещё? — пробормотала она, вытаскивая коробку.
У меня ёкнуло сердце. Я забыла. Месяц назад доставала документы для налоговой и не убрала коробку обратно в сейф. Забыла, потому что в последнее время всё валилось из рук — из-за этих вечных придирок, из-за Мишиного равнодушия, из-за бессонных ночей, когда я лежала и смотрела в потолок.
Свекровь открыла коробку. Внутри лежали бумаги: свидетельство о смерти Виктора Степановича, копия завещания, выписка из реестра акционеров.
Она замерла. Поднесла бумаги к глазам, потом перевела взгляд на меня. Её рот приоткрылся.
— Аня… ты… ты дочь олигарха?!
Я стояла, не зная, что сказать. Миша за спиной свекрови отложил телефон. Я видела его лицо в отражении дверцы шкафа: он не выглядел удивлённым. Совсем не выглядел.
— Откуда у тебя это? — спросила свекровь, и её голос сорвался на визг.
— Это моё, — ответила я, забирая коробку из её рук. — Просто документы.
— Просто документы? — она расхохоталась, истерично, с надрывом. — Ты три года морила нас голодом! Мы еле концы с концами сводим, а ты наследница миллиардов!
— Я учитель, — сказала я тихо, прижимая коробку к груди. — Эти деньги не мои.
— А чьи же? — она шагнула ко мне, в глазах блестели слёзы — не от горя, от жадности. — Ты что, издеваешься над нами? Над моим сыном?
— Я не издеваюсь. Я просто не хочу иметь с ними ничего общего.
— Ничего общего? — она схватилась за сердце, потом за голову. — Ой, да что я, старая, понимаю. Ты просто скромная. Но теперь всё будет иначе.
Она резко сменила тон. Ещё минуту назад кричала, а теперь заулыбалась, как продавщица в дорогом магазине.
— Анечка, деточка, ты только не сердись. Я же не со зла. Просто переволновалась. Ты же понимаешь, мы все люди, все ошибаемся.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Вот оно. Началось. То, чего я боялась три года. Люди меняются, когда узнают про деньги. Даже те, кто ещё вчера плевал тебе в лицо.
Вечером, когда свекровь наконец ушла, Миша подошёл ко мне. Он обнял меня за плечи, прижал к себе.
— Прости её. Она не со зла. Просто у неё нервы.
Я отстранилась.
— Ты хоть раз заступился за меня? За три года?
Он опустил глаза.
— Я не хочу ссориться с мамой. Ты же знаешь, у неё давление.
— У неё давление, а у меня — терпение, — ответила я и ушла в спальню.
Ночью, когда Миша уснул, зазвонил мой телефон. Галина Ивановна. Я не хотела брать, но любопытство пересилило.
— Анечка, — проворковала она в трубку. — А ты могла бы одолжить немного? Мише нужна машина, а то он на автобусе ездит, как нищий. Ты же не хочешь, чтобы над ним смеялись?
Я молчала. Она продолжала:
— Ну что ты молчишь? Ты же теперь богатая. А мы семья. Должны помогать друг другу.
Я нажала отбой и уставилась в потолок. Рядом мирно посапывал Миша, и я впервые за долгое время не узнала человека, за которого вышла замуж.
На следующий день я с трудом дождалась конца уроков. В голове шумело, перед глазами стояло лицо свекрови, её фальшивая улыбка. Я не выспалась, и весь день на автопилоте проверяла тетради, отвечала на вопросы детей, не вникая.
— Ты какая-то бледная, — заметила Ира, учительница из параллельного класса, когда мы встретились в столовой. — Опять свекровь?
— Она узнала, — вырвалось у меня.
— Что узнала? — Ира прищурилась.
— Про моего отца. Про бизнес.
Ира присвистнула.
— Ну и как?
— Как обычно. Сначала орала, потом начала лебезить. Уже звонила ночью с просьбой дать денег на машину.
— А ты что?
— А я трубку бросила.
Ира покачала головой.
— Аня, ты слишком долго терпела. Может, пора уже расставить все точки?
Я пожала плечами.
— Я не знаю, что делать. Миша… он не меняется.
— А ты уверена, что он вообще тебя любит? — Ира заглянула мне в глаза. — Он же никогда за тебя не заступается. Это странно.
Я задумалась. Действительно, за три года Миша ни разу не встал на мою сторону, когда свекровь меня унижала. Он всегда находил оправдания: «она не со зла», «у неё давление», «не обращай внимания». Но если любишь, разве можно смотреть, как твою жену смешивают с грязью?
— Может, ты и права, — тихо сказала я.
— Слушай, — Ира понизила голос, — я не хочу лезть не в своё дело, но у меня соседка работает в детективном агентстве. Так вот, она рассказывала, что однажды к ним обращалась женщина, похожая на твою свекровь. Хотела навести справки о девушке сына. Может, это была она?
У меня похолодели руки.
— Когда это было?
— Года три назад, кажется. Она тогда ещё говорила, что сын собрался жениться, а она должна знать, на ком он женится.
Три года назад. До свадьбы. Значит, свекровь не просто сейчас наняла детектива, а уже тогда всё знала. И Миша, скорее всего, тоже.
Я с трудом сглотнула.
— Спасибо, Ира. Мне нужно идти.
Я ушла из столовой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Если это правда, то мой брак был фикцией с самого начала.
Вечером, когда я вернулась домой, меня ждал сюрприз. В квартире пахло пирогами, на столе стояло блюдо с румяными пирожками, а по полу ходила Галина Ивановна с тряпкой в руках.
— Анечка! — воскликнула она, увидев меня. — Я тут решила тебе помочь с уборкой. Ты же устаёшь на работе.
Я опешила. За три года она ни разу не взяла в руки тряпку в моём доме. Даже в гости не приходила без критики.
— Спасибо, не нужно, — сказала я, отбирая у неё ведро. — Я сама.
— Ну что ты, деточка, — она замахала руками. — Я же от чистого сердца. Испекла вот пирожки с капустой, твои любимые, — она кивнула на блюдо.
Я не любила пирожки с капустой. Она это знала, потому что однажды я отказалась их есть, и она устроила скандал.
— Я не голодна, — ответила я, направляясь в спальню переодеться.
Свекровь пошла за мной.
— Анечка, ну ты не дуйся. Я вчера была неправа. Наговорила лишнего. Просто для меня это такой шок. Ты — наследница такого человека! А мы живём в съёмной квартире, как бедные родственники.
Она вздохнула, присела на край кровати, пока я переодевалась за ширмой.
— Я вот думаю, может, тебе стоит нанять домработницу? Или купить машину? Мише было бы удобно на работу ездить.
Я натянула домашнюю футболку и вышла.
— Миша может сам купить машину. У него есть работа.
— Ну какая у него работа? — свекровь всплеснула руками. — Программист, три копейки платят. А ты теперь можешь себе позволить всё. И ему помочь.
Я повернулась к ней.
— Я не собираюсь тратить деньги отца. И вам не советую на них рассчитывать.
Свекровь поджала губы, но быстро взяла себя в руки.
— Конечно, конечно. Ты просто ещё не привыкла. Но ничего, привыкнешь. Деньги — они такие, сначала совесть мучают, а потом привыкаешь.
Она встала, подошла ко мне, сунула в руку маленькую коробочку.
— Вот, возьми. Подарок. С мира по нитке.
Я открыла. Внутри лежала золотая цепочка. Тоненькая, с маленьким кулоном-сердечком. Я сразу поняла, что это дешёвая позолота, но промолчала.
— Спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Ты только не отказывайся, — свекровь погладила меня по руке. — И знаешь, если тебе нужны советы по деньгам, я могу помочь. У меня опыт, я в молодости работала в сберкассе.
Я сдержала смешок.
— Не нужно, я справлюсь.
— Ну как знаешь, — она пожала плечами. — А счета у тебя в каком банке? Я слышала, сейчас выгодно вкладывать под проценты. Может, переведёшь часть в другой?
Я пристально посмотрела на неё.
— Я не прикасаюсь к этим деньгам. И счета не мои, а бизнеса. Я лишь номинально числюсь.
Свекровь нахмурилась, но тут же улыбнулась.
— Ну, номинально — это тоже ничего. Главное, что ты там есть.
Она ушла через час, оставив пирожки и цепочку на столе. Миша, вернувшись с работы, увидел угощение и просиял.
— Видишь, мама тебя полюбила!
Я посмотрела на него.
— Она полюбила не меня, а мой банковский счёт.
— Ты слишком подозрительная, — он обнял меня. — Дай ей шанс.
Я не ответила. А вечером, когда Миша вышел в магазин, я зашла на кухню за водой и увидела, что дверь в нашу комнату приоткрыта. Свекровь, которая опять пришла без звонка, сидела за моим ноутбуком. Она быстро печатала, но, услышав шаги, вздрогнула и захлопнула крышку.
— Ищете мои банковские пароли? — спросила я, скрестив руки на груди.
Она покраснела.
— Что ты! Я просто хотела проверить почту. У меня своей нет.
— Врёте, — сказала я. — У вас есть телефон. Зачем вы копаетесь в моих вещах?
— Аня, не начинай, — свекровь встала, поправила юбку. — Я просто хотела узнать, не завела ли ты себе кого на стороне. Мало ли, раз ты скрывала такое.
— Это не ваше дело.
— Ой, да ладно. Я же как лучше.
Она вышла из комнаты, не извинившись. Я стояла и смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как внутри закипает злость. Нужно было что-то менять. И я знала, что именно.
Через два дня Галина Ивановна устроила ужин. Пригласила брата Миши — Дениса, с женой Леной. Я не хотела идти, но Миша уговорил: «Ну посидим, как семья. Мама старается». Я согласилась, хотя знала, что ничего хорошего не выйдет.
Свекровь накрыла стол в своей квартире — в панельке на окраине. Она явно готовилась: на столе стояли салаты, горячее, бутылка вина. Все сидели чинно, пока не выпили по первой.
А потом началось.
— Ань, — подал голос Денис, разливая по второй, — слышал, у тебя бизнес? Может, поможешь брату? Я давно мечтаю открыть свою автомастерскую. Но банк кредит не даёт, говорят, залога нет. А тут такое дело.
Я отпила вино.
— Я не даю деньги в долг.
— Почему? — Лена, жена Дениса, надула губы. — Мы же не чужие. Тебе жалко, что ли? У тебя, говорят, миллионы.
— У меня ничего нет, — ответила я спокойно. — Бизнес — это не наличные в тумбочке. Я не могу снять деньги и раздать.
— Так продай что-нибудь, — посоветовал Денис. — Или возьми кредит под залог. Ты же владелица.
— Я не владелица. Я просто наследница.
— Какая разница! — всплеснула руками свекровь. — Ты что, жадина? У тебя миллионы, а ты родственникам жалеешь!
Я почувствовала, как внутри всё вскипает.
— Я не банк, — сказала я, отодвигая тарелку. — И не собираюсь давать деньги тем, кто три года меня гнобил.
— Что? — свекровь вскочила. — Я тебя гнобила? Да ты сама виновата! Скрывала, кто ты есть! Если бы я знала раньше, я бы к тебе по-другому относилась!
— Вот именно, — я встала из-за стола. — Вы бы относились ко мне по-другому, если бы знали, что у меня есть деньги. А без денег я для вас — никто.
— Аня, ну зачем ты так? — Миша впервые за вечер подал голос. — Мы же семья. Помоги, у нас есть возможность.
Я посмотрела на него.
— Возможность? Вы три года меня гнобили, а теперь я должна платить за вашу доброту?
— Да какая доброта! — заорал Денис. — Просто дай денег, и всё! Что ты ломаешься?
— Я не ломаюсь. Я отказываю.
Я вышла из-за стола и направилась в спальню. За спиной слышала возмущённые голоса.
— Она всегда была выскочкой! — громко, чтобы я слышала, сказала свекровь. — Думает, раз папа богатый, можно нос воротить!
Я закрыла дверь спальни, прижалась к ней спиной. Сердце колотилось, руки дрожали. Но я не плакала. Я злилась. На себя — за то, что терпела. На них — за то, что они такие.
И тут я услышала, как свекровь говорит Мише — тихо, но я стояла у самой двери и слышала каждое слово.
— Ты знал, на ком женился. Я наняла детектива ещё до свадьбы. Три года мы терпели эту курицу, теперь пора получать дивиденды.
Я замерла. Что? Детектив? До свадьбы? Значит, Миша знал? Знал с самого начала?
— Мам, тише, — прошипел Миша.
— А что тише? Пусть слышит! — свекровь повысила голос. — Да, мы знали, что она дочь Виктора Степановича. Знали, что у неё будут деньги. Поэтому ты на ней и женился! А теперь она смеет нос воротить? Пусть делится!
Я не дышала. В висках стучало. Значит, всё это время… Миша не любил меня. Он был частью плана. Свекровь с самого начала знала, кто я. И ненавидела меня не за то, что я бедная, а за то, что богатая, но не даю денег.
Я открыла дверь и вышла в гостиную. Все замолчали.
— Расскажи мне про детектива, — сказала я, глядя на Мишу.
Он побледнел.
— Аня, я… это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? — я усмехнулась. — Что ты женился на мне по расчёту? Что твоя мать наняла детектива, чтобы узнать, кто я? Что вы три года ждали, когда я получу наследство?
— Да какая разница! — вмешалась свекровь. — Ну узнали мы. И что? Ты теперь богатая, а мы — семья. Мы имеем право на часть!
— Вы не имеете права ни на что, — отрезала я. — Миша, скажи правду. Ты знал?
Он опустил голову.
— Знал.
— И женился на мне из-за денег?
— Нет! Я полюбил тебя! Потом, уже после свадьбы…
— Ты лжёшь, — я покачала головой. — Если бы ты любил, ты бы не молчал, когда твоя мать меня унижала. Ты бы не требовал денег. Ты бы не был частью этого заговора.
Миша шагнул ко мне.
— Прости, я не хотел! Я люблю тебя!
— Докажи, — сказала я, скрестив руки. — Выбери: я или твоя мать.
Миша замер. Перевёл взгляд на свекровь. Та кивнула.
— Ты же не бросишь мать ради этой… — начала она.
Миша опустил глаза. Молчал.
— Вот и ответ, — сказала я, развернулась и пошла к входной двери.
— Аня, стой! — закричал Миша.
Но я уже вышла. За спиной хлопнула дверь. Я сбежала по лестнице, выскочила на улицу, вдохнула холодный воздух. Внутри всё рухнуло. Три года. Три года я жила с человеком, который знал, кто я. Который женился на мне по плану его матери. И я, дура, верила в любовь.
Я добралась до дома поздно вечером. Миши не было. Квартира встретила меня тишиной и запахом вчерашних пирожков, которые я так и не выбросила. Я села на диван, обхватила колени руками. Слёз не было. Только пустота и холод.
Потом я встала, подошла к столу, где Миша хранил свои бумаги. Открыла ящик. Под стопкой счетов и гарантийных талонов лежала тонкая папка. Я вытащила её. Внутри — распечатка на нескольких листах. Это был отчёт частного детектива. Моя фамилия, дата рождения, место работы. И внизу, от руки, пометка, сделанная, судя по всему, свекровью: «Перспективная партия. Дочь Виктора С. Не упустить».
Я смотрела на эти слова, и перед глазами всё поплыло. Значит, они не просто знали. Они спланировали всё заранее. Свекровь выбрала меня для сына, как выбирают лошадь на скачках. А Миша согласился.
Я скомкала листы, бросила в мусорное ведро. Потом подошла к окну, набрала номер юриста.
— Алло, Марк? Это Аня. Мне нужно оформить развод. Срочно.
На следующий день я встретилась с юристом. Объяснила ситуацию, передала документы. Он заверил, что развод пройдёт быстро, потому что у нас нет общих детей и имущества. Квартира съёмная, договор оформлен на меня, так что Мише придётся съехать.
— А если он не захочет уходить? — спросила я.
— Тогда я пришлю уведомление. Но лучше поговорить с ним напрямую.
Я кивнула. Вечером, когда Миша вернулся, я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Он вошёл, поставил сумку у порога, снял обувь. Увидел меня, замер.
— Аня, я…
— Садись, — перебила я, кивнув на стул напротив.
Он сел, опустив плечи.
— Я знаю про отчёт детектива, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я нашла его в твоём столе.
Миша побледнел.
— Это не то, что ты думаешь. Мама попросила проверить тебя, а я не знал подробностей.
— Ты знал, что женишься на дочери олигарха. Знал, что у тебя будет доступ к деньгам. И всё равно три года смотрел, как твоя мать меня унижает.
— Я боялся, что если вступлюсь, она всё расскажет тебе. Я не хотел тебя потерять.
— Ты уже потерял меня, — я достала из папки заявление на развод. — Я подписала. Осталась твоя подпись.
Миша посмотрел на документ, потом на меня. Его губы задрожали.
— Ты не можешь так поступить. Я люблю тебя.
— Докажи, — я повторила. — Выбери: я или твоя мать.
Он снова замер. Я видела, как он борется с собой. Но в глубине души я уже знала ответ. Он не выберет меня. Никогда не выбирал.
— Я не могу отказаться от матери, — прошептал он.
— Вот и всё, — я встала. — Тогда подписывай. Или я подам в суд, и тогда тебе придётся объяснять, почему ты скрывал от меня заговор.
Миша заплакал. Он умолял, хватал меня за руки, обещал всё исправить. Но я вырвалась, ушла в спальню, собрала вещи в дорожную сумку. Вышла в коридор.
— Я уезжаю. Соберёшь свои вещи и уйдёшь. Квартира снимается на моё имя, завтра я расторгну договор. Если не уйдёшь, приедет полиция.
— Аня, стой!
Я обернулась у двери.
— Кстати, я владелица бизнеса уже два года. Отец умер, и всё оставил мне. Но я жила на свою зарплату, чтобы не привлекать внимание. Я не знала, что вы знали. Но теперь знаю — и вы ничего не получите.
Я вышла и захлопнула дверь. За ней раздался крик Миши, но я не остановилась.
Я приехала в свою квартиру — в ту, которую отец купил мне, когда я ещё не порвала с ним. Тихая, светлая, в центре. Там было чисто, пахло свежестью. Я бросила сумку у порога, сняла обувь, прошла в гостиную. Села на диван, уставилась в стену.
Внутри было пусто. Но не так, как раньше. Раньше эта пустота была от страха — что меня не любят просто так. А теперь — от облегчения. Я больше не обязана притворяться.
На следующее утро я поехала в офис. Это было впервые за два года — я редко появлялась там, предпочитая управлять делами через доверенное лицо. Но сейчас нужно было убедиться, что всё в порядке.
Меня встретил Аркадий, финансовый директор. Он был удивлён моим визитом.
— Аня Викторовна, какой приятный сюрприз. Что-то случилось?
— Нет, просто хотела проверить документы. И вот что: к вам вчера не звонила женщина по имени Галина Ивановна?
Аркадий нахмурился.
— Звонила. Представилась вашей свекровью, просила дать информацию о счетах компании. Говорила, что вы разрешили. Я, разумеется, ничего не сказал, но предупредил службу безопасности.
— Отлично. Впредь не давайте ей никакой информации. И не соединяйте со мной, если позвонит.
— Понял.
Я кивнула. Значит, свекровь не унимается. Пытается добраться до денег через компанию. Но у неё ничего не выйдет — бизнес защищён, и все активы переведены в траст, который она не сможет тронуть.
Я провела в офисе пару часов, разобрала накопившиеся вопросы, подписала несколько бумаг. Потом вышла на улицу, поймала такси и поехала домой. Впервые за долгое время я чувствовала себя спокойно. Я контролировала ситуацию.
Через неделю развод был оформлен. Миша подписал заявление, после того как мой юрист пригрозил судом и арестом имущества. Свекровь звонила мне по десять раз в день. Я сбрасывала. Потом заблокировала номер. Миша писал сообщения: «Прости», «Давай поговорим», «Мама заболела, нужны деньги на лекарства». Я удаляла, не читая.
Однажды, когда я выходила из суда с документами о разводе, ко мне подбежала Галина Ивановна. Она была растрёпана, глаза красные.
— Аня! Постой! — она схватила меня за рукав. — Прости меня! Я была неправа! Я просто испугалась за Мишу! Он же тебя любит!
Я высвободила руку.
— Вы любите не меня, а мои деньги. И Миша тоже.
— Да что ты такое говоришь! — она заплакала. — Я же как лучше хотела! Ну помоги нам! Мы же семья!
— Семья не нанимает детективов, — ответила я. — Семья не ждёт три года, чтобы получить дивиденды. Вы не семья. Вы — кредиторы, которые просчитались.
Она завыла, но я уже села в такси и уехала.
Вечером, оставшись одна, я решила разобрать коробку со старыми фотографиями, которую привезла из съёмной квартиры. Там были снимки из детства: я с мамой, я с отцом, наши редкие семейные праздники.
На одной фотографии я сидела у отца на коленях, мне было лет пять. Он улыбался, но глаза были холодные. Я помнила, как он контролировал каждый наш шаг, как унижал маму за малейшую провинность, как требовал беспрекословного подчинения. Мама умерла, когда мне было шестнадцать. Отец тогда сказал: «Сама виновата, не слушалась». Я не простила ему этих слов.
И всё же он оставил мне бизнес. Наверное, по-своему любил. Но его любовь всегда была с условиями. И я не хотела такой любви.
Я отложила фотографии, подошла к окну. За стеклом догорал закат. Я вдохнула полной грудью. Теперь я свободна. От отца, от мужа, от свекрови, от их ожиданий и планов.
Я налила себе бокал сока, вышла на балкон. Внизу шумел город. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что где-то рядом женщина только что освободилась от трёхлетней лжи.
Я вспомнила, как три года назад, после смерти отца, я стояла перед выбором: взять бизнес или отказаться. Я взяла. Но решила жить как обычный человек. Мне хотелось, чтобы меня любили просто за то, что я есть. И я поверила, что Миша — тот самый.
Оказалось, он был тем самым, но по-другому.
Я улыбнулась. Свекровь подобрела, когда узнала, что я наследница. Но она так и не поняла: я не наследница. Я сама есть наследство. И впервые за три года я это почувствовала.
Я подняла бокал, глядя на закат.
— За свободу, — прошептала я. — За настоящую.
