Тома резала лук и напевала себе под нос, когда Олег вошел на кухню с таким лицом, будто нес похоронку.
– Том, – сказал он, садясь напротив. – Надо поговорить.
Она отложила нож.
– Ну говори.
Олег помолчал, повертел в руках чашку, потом заговорил – издалека, обстоятельно, как всегда делал, когда собирался просить денег или прощения.
– Меня в филиал переводят. В другой город. Временно.
– На сколько временно?
– На год. Может, на полтора.
– И меня с собой не берешь?
– Том, ну ты же понимаешь, у тебя тут мама, работа… Общежитие там дают, комнату. Куда я тебя туда потащу?
Тома посмотрела на него внимательно. Двадцать шесть лет она смотрела на этого человека и знала каждую его гримасу, каждую заминку в голосе. Сейчас он врал. Врал неумело, как всегда.
– Понятно, – сказала она.
– Что тебе понятно?
– Все понятно. Поезжай.
Он, кажется, ждал скандала, слез, уговоров остаться. А получил тишину. Растерялся даже.
– Ты не сердишься?
– А чего сердиться, – Тома снова взялась за лук. – Раздельно так раздельно.
Олег уехал через неделю. Собрал чемодан, часть вещей оставил – мол, заберу позже, куда бежать-то. Обещал звонить каждый день.
Звонил через день. Разговоры выходили короткие, скомканные. Про работу говорил туманно: дел много, устраивается потихоньку, скоро с жильем определится получше.
Тома жила своей жизнью. Работала в поликлинике медсестрой, вечерами вязала, иногда встречалась с двоюродной сестрой Ниной – та работала риелтором и вечно была в курсе всех городских сплетен, даже тех, что происходили в другом городе, если там жил кто-то из ее клиентов.
Именно Нина и позвонила через три недели, среди рабочего дня, что само по себе было тревожным знаком.
– Том, ты сидишь?
– Сижу. Что случилось?
– Я тебе сейчас фотку скину. Только не пугайся сразу, ладно?
Фотография пришла через минуту. Тома долго смотрела на экран телефона, не понимая, что чувствует. Олег – в новой куртке, в той самой, которую она подарила ему на день рождения, – стоял у крыльца небольшого дома с молодой женщиной. Женщина смеялась, придерживая его за локоть.
– Это кто? – спросила Тома пустым голосом.
– Марина. Их полы у меня клиентка заказывала, вот я и увидела случайно, когда объект смотрела. Спросила у соседей на всякий случай… Том, они там вместе живут. Уже месяц как.
Тома молчала так долго, что Нина забеспокоилась:
– Томка, ты там?
– Тут я.
– Ты только не реви.
– Я и не реву, – сказала Тома. И правда не ревела.
Она отложила телефон, встала, налила себе воды и выпила залпом, стоя у окна. За окном шел обычный день – кто-то выгуливал собаку, кто-то тащил сумки из магазина. Мир не рухнул. Просто стал немного другим.
«Филиал, значит, – думала она. – Комната в общежитии, значит».
Врал он даже не для того, чтобы её обмануть красиво. Врал по привычке, потому что правду говорить было лень, а неправду – удобнее.
Тома подошла к зеркалу в прихожей и долго себя разглядывала. Пятьдесят два года, морщины у глаз, седина, которую она уже два месяца не подкрашивала. Фигура, какую дает жизнь после трех родов и двадцати с лишним лет у плиты. Не то что эта, с фотографии, – тонкая, смеющаяся, лет на пятнадцать моложе.
Все понятно. Как же тут не понять.
Плакать по-прежнему не хотелось. Хотелось совсем другого – собраться, сжать зубы и сделать что-то основательное. Что именно, Тома пока не знала. Но чувствовала: что-то надо сделать обязательно, и сделать красиво.
Нина перезвонила утром следующего дня.
– Узнала адрес, – сообщила она таким тоном, будто раскрыла государственную тайну. – Улица Садовая, дом семь. Это тот самый дом, где я полы смотрела.
– Спасибо, – отозвалась Тома.
– Что делать будешь?
– Пока не знаю.
Нина помолчала, потом осторожно спросила:
– Может, поехать туда вместе? Если что, я рядом постою, поддержу.
– Не надо, Ниночка. Спасибо тебе. Я сама разберусь.
– Ты только там ничего не устраивай, ладно? Не бей посуду, не кричи под окнами. Не стоит он того.
– Не буду, – усмехнулась Тома. – Обещаю.
Весь день на работе она думала. Ехать самой, устраивать сцену у чужого крыльца – это позорить себя, не его. Он-то не постесняется, выкрутится, скажет соседям, что бывшая жена не в себе. Нет, нужно было что-то другое. Что-то, после чего стыдно станет именно ему.
И тут её осенило.
Вечером она собрала оставшиеся вещи Олега – две спортивные сумки, забитые под завязку: рубашки, зимняя куртка, бритвенные принадлежности, любимые тапочки, которые он всё обещал забрать и всё забывал. Написать записку оказалось сложнее, чем собрать вещи. Хотелось написать что-то хлёсткое, обидное, чтобы он почувствовал то же, что почувствовала она перед зеркалом. Но выходило только зло и жалко.
В конце концов она написала коротко: «Раздельно так раздельно».
Перечитала. Понравилось. Спокойно, по-деловому – так, как он сам всегда любил разговаривать, когда дело касалось неприятностей.
Вызвала курьера, продиктовала адрес на Садовой, седьмой дом, оплатила заказ. Когда машина отъехала от подъезда, Тома вдруг почувствовала, что дышать стало легче – будто она наконец сделала что-то со своими руками, а не просто носила тяжесть внутри.
Звонок раздался через два часа.
– Тома! – заорал Олег, едва она взяла трубку. – Ты что творишь?! Зачем сюда сумки прислала?! Ты откуда адрес знаешь?!
– Здравствуй, Олег, – спокойно ответила она. – Решила помочь. Ты же обещал за вещами вернуться, да все, видно, не до того тебе – филиал, работа, дела. Вот я и подсобила.
– Да как ты… Тут же… – он задыхался.
На фоне женский голос, встревоженный, требовательный, спрашивал, что происходит и кто звонит.
– Ты хоть понимаешь, что ты наделала?!
– А что я наделала? Ты сам все наделал, я просто аккуратно завершила, – Тома говорила ровно, без злобы, будто обсуждала прогноз погоды. – Записку прочитал?
Молчание. Потом сдавленный голос:
– Прочитал…
– Ну и славно.
– Тома, послушай… это все не то, что ты думаешь, я тебе объясню, тут временно…
– Не надо мне ничего объяснять, Олег. Живи, как живешь. Только сюда больше не звони.
– Чего? – он растерялся, будто ждал совсем других слов.
– Того. Я замки поменяла.
Она нажала отбой прежде, чем он успел ответить, и поставила телефон на беззвучный. Замки она, конечно, еще не поменяла – но теперь решила, что непременно это сделает завтра же. Квартира была её, доставшаяся от матери, и на этот счет у нее было полное право.
Олег звонил еще несколько раз в тот вечер, потом затих.
Через неделю позвонила Нина.
– Слушай, я снова была у того дома, – зашептала она, будто кто-то мог подслушать. – Твой стоит у подъезда с сумками, а рядом эта, Марина, орет на весь двор: «Ты мне совсем другое рассказывал!» А он ей: «Ты не так поняла!» Соседи из окон высунулись, представляешь?
– Представляю, – хмыкнула Тома.
– Он тебе не звонил больше?
– Нет.
– А куда он с сумками теперь, интересно?
– Не знаю, – Тома пожала плечами, хотя Нина этого видеть не могла. – И знать, честно, не хочу.
Олег писал ей потом еще несколько раз. Сначала требовательно, потом виновато: «Тома, я все понял, прости, давай поговорим». Она читала сообщения и не отвечала. Что тут отвечать? Все уже было сказано – коротко, по-деловому, в трех словах на клочке бумаги.
Развод оформили быстро, без скандалов. На последней встрече у нотариуса Олег выглядел постаревшим и растерянным – видно, у Марины дела тоже не заладились. Тома на него почти не смотрела. Не было ни злости, ни жалости. Было только спокойствие человека, который сделал все, что должен был сделать, и сделал это достойно.
Дома в тот вечер она сварила себе чай, села у окна и подумала: годик, а может, и больше, поживет она теперь для себя. Заведет, чего доброго, собаку. Съездит наконец на море, куда все собиралась, да Олег вечно был занят.
«Раздельно так раздельно», – подумала она напоследок и улыбнулась впервые за долгое время – легко, без горечи.
