— Ты переписал двушку на сиделку?
Папка с красной тесёмкой выскользнула из моих рук. Картон шлёпнулся на затёртый линолеум.
— Подними бумаги. И положи, где взяла, — сухо ответил Виктор Петрович.
— Пять лет, витя… — я оперлась о край комода, чувствуя, как под ногтями скрипит полировка. — Пять лет я мыла за тобой судна.
— Я тебя не просил шарить по моим ящикам, Марина.
Он даже не повернул головы. Лежал на подушках, уставившись в выключенный телевизор.
— Дарственная на Зинаиду Сергеевну? — я шагнула к кровати. — Ты в своём уме?
— В абсолютно трезвом, — чеканил отчим. — Это моё решение.
Я сглотнула пересохшим горлом. Воздух в комнате резко запах камфорой и старым потом.
— А я? А моя семья? Игорь ушёл от меня, потому что я ночевала здесь!
— Твой Игорь был слабаком.
— Я потратила на твои уколы и массажистов четыреста восемьдесят тысяч! — голос сорвался на визг. — Все свои декретные сбережения!
— Ты отдавала долг памяти своей матери.
Он с трудом перевёл на меня блеклые глаза. В них не было ни капли стыда. Только глухое старческое раздражение.
— Долг? — я нервно засмеялась.
— Да. Я растил тебя с семи лет. Кормил. Одевал.
— И поэтому оставил меня без копейки?
— Квартира моя. Кому хочу, тому и дарю.
Я смотрела на этого иссохшего человека. На дорогие компрессионные чулки, которые натягивала на него каждое утро. На специальный пульт от ортопедической кровати. Всё это покупала я.
— А Зинаида, значит, заслужила?
— Зиночка дала мне уход без упрёков, — процедил отчим. — Она не вздыхала над моим горшком. Она делала всё с душой. Ей нужно жильё.
— С душой? Я плачу ей по сорок тысяч в месяц!
— Это твои проблемы. Положи бумаги на место. Мне пора принимать лекарства.
Я стояла посреди комнаты. В голове стучала кровь.
— Ты предал меня. Как собаку на улицу выкинул.
— Не драматизируй. Дверь закрой, сквозит.
На кухне капал кран. Капля за каплей билась о металл раковины.
Я сидела на табуретке, обхватив голову руками. Вспоминала прошлую весну.
Тогда у отчима случился второй инсульт. Врачи давали ему месяц. Я переехала к нему, бросив Игоря и пятилетнего Тёму в нашей съёмной однушке.
— Ты там живёшь! — кричал тогда муж в телефонную трубку.
— Ему больше некому помочь, Игорь!
— А нам есть кому? Тёма забыл, как мама выглядит!
Мы так больше не можем. Я подаю на развод. Завтра заберу вещи. — 21:14
Я перечитывала это старое сообщение в телефоне. Экран расплывался.
Ради чего? Ради чужого старика, который женился на моей маме двадцать лет назад. Который после её смерти стал мне «крестом».
В прихожей щёлкнул замок.
— Марина Владимировна, вы ещё здесь?
На пороге стояла Зинаида. В руках — пакеты из супермаркета. Аккуратная стрижка, серое пальто. Спокойное, мягкое лицо.
— Проходите, Зинаида, — я не встала с места.
Она шуршала пакетами, выкладывая на стол творог, зелень, детское питание, которым мы кормили отчима.
— Я видела дарственную, Зина.
Сиделка замерла. Пакет с кефиром остался в её руке.
— Вы копались в его документах? — тихо спросила она.
— Я искала полис ОМС! — я стукнула ладонью по столу. — А нашла сделку века.
Зинаида аккуратно поставила кефир в холодильник. Закрыла дверцу.
— Марина Владимировна, я ни о чём Виктора Петровича не просила.
— Не ври мне в глаза!
— Я не вру, — сиделка повернулась. Её голос звучал ровно. Пугающе ровно. — Он сам вызвал нотариуса две недели назад.
— И ты согласилась взять чужую квартиру?
— Она не чужая. Она его.
Я задохнулась от возмущения.
— Я пять лет за ним дерьмо убирала! Я мужа потеряла из-за этого дома!
— Вы убирали дерьмо и ненавидели его за это, — холодно ответила Зинаида.
Я вскочила. Стул с грохотом отлетел к стене.
— Что ты сказала?
— То, что есть. Вы приходили сюда как на каторгу. Вы всем своим видом показывали, как он вам обуза. А старики это чувствуют.
Она взяла полотенце, неспешно вытирая руки.
— Я мою его, кормлю и разговариваю с ним. Я слушаю его истории. Я не закатываю глаза, когда он просит переключить канал. Для вас он — крест. Для меня — пациент, к которому я отношусь по-человечески.
— За мои же деньги!
— Вы платили мне за работу. А квартиру он отписал за отношение.
Я смотрела на неё. В её словах была жуткая, извращённая логика. Логика человека, который пришёл на всё готовое и красиво улыбался.
— Ты же понимаешь, что я подам в суд?
— Он дееспособен. Нотариус всё зафиксировал. Справка от психиатра есть.
Зинаида подошла к плите, включила чайник.
— Давайте не будем ругаться. Ему нужен покой. Хотите чаю?
— Иди к чёрту, Зина.
В комнате отчима было тихо. Только мерно гудел кислородный концентратор.
Я вошла без стука. Виктор Петрович не спал.
— Опять пришла скандалить? — недовольно буркнул он.
— Нет. Пришла забрать свои вещи.
Я вытащила из-под кровати большую дорожную сумку. Ту самую, с которой переехала сюда.
— Забирай. И ключи на тумбочке оставь.
Я подошла к комоду. Открыла верхний ящик. Выгребла оттуда тонометр. Потом потянулась к тумбочке и забрала упаковку импортных подгузников для взрослых.
— Ты чего это делаешь? — он попытался приподняться на локтях.
— Собираю свои вещи, Виктор Петрович. Как ты и просил.
— Положи памперсы на место!
— С какой стати? — я застегнула молнию на сумке. — Я их покупала на свои деньги. Чек в кошельке.
Отчим побагровел.
— Ты мелочная дрянь, Марина.
— Нет. Я просто больше не хочу быть слабачкой.
Я подошла к его кровати. Мой взгляд упал на пульт от матраса.
Памперсы были только началом. Я вдруг кристально ясно поняла, что должна сделать.
— Зинаида! — крикнула я в сторону коридора.
Сиделка появилась в дверях через секунду.
— Что случилось?
— Я увольняю вас, Зинаида. Точнее, перестаю оплачивать ваши услуги с этой минуты.
Зинаида пожала плечами.
— Это ваше право. Но я остаюсь здесь. Квартира теперь моя.
— Прекрасно, — я кивнула. — Квартира ваша. А вещи — мои.
Я наклонилась к розетке и выдернула шнур питания.
Компрессор антипролежневого матраса, который стоил как две мои зарплаты, обиженно пискнул и затих.
— Что ты творишь?! — заорал Виктор Петрович.
— Возвращаю своё, — я спокойно начала отсоединять трубки от кровати.
Воздух с шипением стал выходить из ячеек матраса. Старик начал проваливаться на жёсткие пружины старой тахты.
— Марина Владимировна, вы с ума сошли? — Зинаида бросилась ко мне, пытаясь выхватить насос.
— Руки убери! — я толкнула её плечом. — Кровать, матрас, увлажнитель, японская кресло-каталка, портативный кардиомонитор. Всё это куплено мной.
— У него спина сгниёт без этого матраса за неделю! — голос сиделки впервые дрогнул.
— Значит, будешь переворачивать его каждые два часа. С душой. Без упрёков.
— Оставь матрас, сволочь! — хрипел отчим, барахтаясь на сдувающейся резине. — У меня кости болят!
— Вызывай соцзащиту, Виктор Петрович. Государство выдаст тебе бесплатный поролоновый тюфяк.
Я методично сворачивала сдувшийся матрас прямо из-под него. Зинаида пыталась поддерживать старика, но он был грузным и неповоротливым.
— Ты не посмеешь забрать кровать, — процедил отчим. — Я на ней лежу.
— Кровать арендована. Грузчики приедут за ней завтра утром.
Я сложила блок управления в сумку. Туда же отправила дорогие немецкие кремы от опрелостей и всю коробку с нейролептиками, которые доставала через знакомых врачей.
Зинаида смотрела на пустые тумбочки. Её хвалёное спокойствие испарилось.
— Но на какие деньги я буду покупать ему лекарства? — выдавила она. — У него пенсия двадцать тысяч!
— Это твои проблемы, Зиночка, — я закинула сумку на плечо. — Ты ведь получила квартиру. За отношение. Вот теперь и относись.
Я подошла к входной двери. В комнате стонал отчим — жёсткие пружины уже начали впиваться в его худую спину. Зинаида суетилась вокруг, пытаясь подложить под него обычные ватные одеяла.
Я вытащила из кармана ключи от квартиры. Бросила их на тумбочку в прихожей.
Дверь захлопнулась с глухим стуком.
Я вышла на улицу. Воздух был морозным, кусачим. Телефон завибрировал — на экране светился номер Зинаиды. Я смахнула звонок, вытащила сим-карту и швырнула её в урну у подъезда.
Многие скажут, что я изверг, который обрёк парализованного старика на мучительные боли ради мести.
А вы бы оставили ему купленный на последние деньги матрас?
