— А мне, по-твоему, на тот свет пора, пока там жизнь проходит?!
— Алёнка, стой, не сбегай!
Виолетта с третьего этажа перехватила её прямо на лестничной площадке. Соседка тяжело переваливалась в мягком велюровом костюме, натягивая поводок старого спаниеля.
Алёна переложила мусорный пакет в левую руку.
— Вита, пусти ради бога. Мне на смену бежать. Аварийка через двадцать минут принимает дежурство.
— Да подождёт твой горгаз пять минут! — зашипела Виолетта, озираясь на ступени. — Ты гляди сюда, что камера сняла! Сама бы не поверила, кабы своими глазами не узрела!
Соседка сунула под нос Алёне широкий серый планшет.
На мутном экране дёргалась ночная лестничная площадка четвёртого этажа. Белые цифры в углу мигали: два часа сорок минут.
Порог сорок четвёртой квартиры перешагнула женщина.
Осанка прямая. Подбородок задран. На плечах — приталенное пальто из тёмно-вишнёвого драпа с воротником-стойкой. На голове пышно сидел бордовый берет. Из-под подола виднелись туфли на тонком высоком каблуке.
Женщина не шла — плыла. Легко, пружинисто, на носочках. Ни тени хромоты. Ни малейшей запинки.
Под мышкой дама держала перламутровый продолговатый футляр.
Алёна смотрела в стекло. Горло стянуло ледяным жгутом.
— Это кто из твоей двушки по субботам выпархивает? — въедливо спросила Виолетта. — Ты квартирантку пустила, что ли? Я глазок поставила хулиганов пугать. А тут каждую неделю такое дефиле! Топает набойками, спать не даёт!
Алёна не шелохнулась. Пальцы намертво вцепились в полиэтилен мешка.
Она узнала это вишнёвое пальто. Сама пришивала крупные пуговицы пять лет назад, когда мать ещё числилась табельщицей на автобазе.
Вот только мать уже пять лет официально считалась лежачей больной.
Пять нескончаемых лет. Всё началось внезапно: обморок возле поликлиники, приёмный покой, диагноз терапевта. Полный отказ чувствительности в ногах, постельный режим, требование постоянного присмотра.
Алёна тогда сломала собственную жизнь за один вечер. Отказалась от переезда к жениху. Тот поставил вопрос ребром: либо нанимаем сиделку с проживанием, либо расходимся.
Мать в тот день кричала на весь дом:
— Родную мать чужим людям сбагрить решила?! Из-за мужика родную кровь бросить?! Уйдёшь — живой меня не застанешь!
Жених собрал вещи и уехал. Алёна осталась.
Она ушла с хорошей инженерной ставки в проектном отделе, перевелась на телефон круглосуточной аварийной службы. Сутки через трое, зато можно каждые четыре часа прибегать домой.
Каждое утро начиналось одинаково: цинковое ведро, тёплый содовый раствор, компрессы, каши без соли, растирания поясницы. Мать стонала от каждого прикосновения, закатывала глаза, хваталась за изголовье:
— Ой, не дави так, всю кожу ссадила! Ноги как чужие брёвна лежат, пальцев не чую! Окно закрой, с площадки сквозняком тянет!
Алёна срывала спину, ворочая грузное тело на простынях. Брала ночные подработки, штопала старые кофты, годами ходила в одних и тех же стоптанных ботинках. Вся зарплата подчистую уходила на согревающие пластыри, ампулы и визиты частного вертебролога.
Вертебролог брал за каждый визит кругленькую сумму, сокрушённо качал головой и наставлял:
— Случай тяжелейший, голубушка. Главное — строгий покой, поменьше переживаний и заботливый уход.
И вот теперь эта самая «неподвижная страдалица» на экране планшета лихо крутила бёдрами перед шахтой лифта.
— Алёнка, ты чего застыла как истукан? — Виолетта тронула её за рукав. — Знаешь эту фифу?
— Ошиблась ты, Вита, — выдавила Алёна, заставляя себя моргнуть. — С пятого этажа спустилась дама. Бывает.
— С какого пятого, когда из твоих апартаментов выпорхнула?! Вон же цифры на стене — сорок четыре!
Алёна не стала спорить.
Она торопливо спустилась на крыльцо, швырнула мусорный мешок в контейнер и повернула обратно.
В прихожей стоял слабый дух вишнёвого табака, наспех замазанный каплями валерианы. Из спальни донёсся резкий металлический перезвон.
Мать трясла медный колокольчик.
Алёна стянула ботинки у порога и прошла в комнату.
Ангелина Трофимовна возлежала на высокой перьевой подушке. Рыжеватые кудри живописно разметались по наволочке, уголки губ скорбно опущены, руки бессильно раскинуты по пододеяльнику.
Увидев дочь, старуха протяжно застонала:
— Дозваться тебя невозможно! Лежу тут, надрываюсь, язык к нёбу присох! Подушка сбилась, поясницу огнём жжёт!
Алёна подошла к тумбе. Налила воды из стеклянного графина в гранёный стакан и протянула матери.
Ангелина Трофимовна ухватилась за стакан обеими ладонями, нарочно пуская дрожь по пальцам, расплескала капли на подбородок. Отпила глоток, откинулась назад:
— Не могу больше. К непогоде кости крутит. Ты бы мне ступни растерла мазью. Печёт под коленями, мочи нет.
— Сейчас разотру, мама, — ответила Алёна.
Она откинула край байкового пледа.
На мизинце правой ноги алел безупречный, свежий вишнёвый лак. Без единой помарки.
Алёна всегда сама стригла матери ногти щипчиками по пятницам. А две недели назад Ангелина Трофимовна вдруг наотрез отказалась: «Там ноготь треснул, нечего тебе брезговать старушечьими ногами, сама распарю».
— Мам, а ты колокольчик ночью не трогала? — спросила Алёна, беря баночку с мазью.
— Какой там колокольчик! — запричитала мать, прижимая ладонь ко лбу. — Всю ночь глаз не сомкнула! То поясница ноет, то в груди давит. А ты дрыхнешь без задних ног в своей комнате, хоть бы проверила мать!
— Ты же сама велела защёлку закрывать, — напомнила Алёна. — Говорила, тиканье моих будильников тебе отдыхать мешает.
— Мало ли что говорила! — сварливо перебила старуха. — Дочерний долг надо нутром чуять, а не по часам вымерять! Ой, повыше растирай, к бедру веди!
Алёна опустилась перед кроватью на колени. Ладони легли на голень.
Мышцы под кожей оказались плотными, подсушенными постоянной ходьбой. Ни малейшего признака атрофии. Ни намёка на пролежни.
Пять лет вычеркнутой молодости.
С раннего детства вбитое правило: «Я тебя одна поднимала, здоровья лишилась, ты передо мной в неоплатном долгу».
Алёна поднялась на ноги, отложила мазь в сторону.
— Я в кладовку загляну, мам. Банку с огурцами достану.
— И варенья захвати! — крикнула вслед мать вполне бодрым голосом. — Да поворачивайся живее, у меня передача по приёмнику начнётся скоро!
Алёна вышла в прихожую.
Взгляд упал на медный колокольчик, лежавший на краю тумбы. Она подняла его за петельку.
Внутри металлического раструба был плотно затрамбован комок серой аптечной ваты. Язычок не мог ударить о стенку при неловком движении в темноте.
В узкой кладовке пахло старыми пальто и сухими травами.
Алёна встала на цыпочки, отодвинула коробки с пустой стеклотарой. В самом углу, за дедовыми войлочными бурками, стояла продолговатая обувная коробка.
Крышка соскользнула легко.
Внутри лежали те самые лаковые туфли на тонкой шпильке. На подошвах чернели свежие царапины от подъездного асфальта.
Рядом лежали театральный бинокль в бархатном мешочке и стопка программок филармонии за последние два года. На полях каждой стояли аккуратные пометки карандашом: «Леонид встретил на машине», «Чайковский, браво», «Цветы от Леонида».
А на самом дне лежала пухлая сберегательная книжка на имя Ангелины Трофимовны.
В графе остатка красовалась сумма с шестью нулями.
Пенсия, которую дочь послушно получала по доверенности на почте и клала матери на столик, ни копейки не тратилась на лекарства. Она копилась.
Алёна закрыла коробку и вернула бурки на место.
Она не стала кричать. Не побежала трясти программками перед носом старухи.
Присела на табурет возле стола, положила ладони на колени. Пальцы мелко подрагивали, но дыхание выровнялось.
День тянулся медленно и липко.
Мать капризничала, требовала подогреть суп, ругалась на остывший компот:
— Соли пересыпала, отравить меня вздумала?! Занавеску плотнее задвинь, солнце глаза слепит!
Алёна молча выполняла распоряжения. Мыла полы, варила кашу, стирала наволочки. Ни слова упрёка.
В одиннадцать вечера Ангелина Трофимовна демонстративно зевнула, натягивая одеяло до самого подбородка:
— Всё, гаси свет. Голова чугунная. Дверь к себе прикрой плотнее, не шастай попусту. И колокольчик ближе придвинь.
— Спокойной ночи, мама.
— Ступай, ступай. Да форточку проверь, сивером дует.
Алёна ушла к себе. Прикрыла створку, оставив щель в пару пальцев. Свет погасила.
Села на край дивана, не снимая домашних штанов и плотной кофты.
Прошёл час. Затем ещё полчаса.
Дом давно угомонился. Слышно было, как на лестнице гудит кабина лифта, да капает вода в стыке стояка.
Ровно в без двадцати два ночи в прихожей еле слышно скрипнула половица.
Алёна бесшумно встала и подошла к проёму.
В полосе света из кухонного окна двигалась поджарая женская фигура.
Ангелина Трофимовна стояла возле платяного шкафа. Спина прямая, плечи расправлены. Никакой трости, никакой опоры.
Она легко сняла с вешалки вишнёвое драповое пальто, ловко накинула на плечи. Затем гибко, без единого оханья наклонилась к нижнему ящику, достала туфли и натянула их на ноги.
Встала перед настенным зеркалом, оправила бордовый берет. Достала помаду, точным движением подвела губы, довольно причмокнула.
Алёна шагнула в прихожую и щёлкнула выключателем.
Яркий жёлтый свет залил зеркало и стены.
Ангелина Трофимовна вздрогнула, покачнулась на каблуках, но тут же упёрлась ладонью в тумбу. Обернулась.
В её лице не промелькнуло ни стыда, ни раскаяния. Была лишь секундная досада пойманного с поличным человека, которая мгновенно сменилась надменной, неприкрытой злобой.
— Ты чего тут выслеживаешь?! — рявкнула мать звонким, крепким голосом. — Стоит в темноте, караулит! За родной матерью шпионить вздумала?!
Алёна оглядела её с головы до ног. Бордовый берет, яркие губы, вишнёвый драп, театральный футляр под мышкой, лаковые туфли.
— Куда собралась, мама? — спросила Алёна. — Ноги же чужие брёвна. Чувствительности нет. Растирания нужны срочные.
Мать скривила накрашенный рот. Оправила полы пальто с вызывающим пренебрежением:
— А тебе какое дело?! Не твоего ума дело, куда я иду!
— Пять лет, — Алёна шагнула ближе. — Пять лет я выносила за тобой ведро. Пять лет не спала ночами, гробила здоровье на аварийных сменах, ходила в обносках, чтобы оплачивать твоих профессоров! Жениха прогнала, потому что ты показательно за сердце хваталась!
— И правильно сделала, что прогнала! — выпалила Ангелина Трофимовна, подбоченившись. Каблук звонко ударил о дощатый пол. — Нужен тебе этот голодранец был! А я мать! Ты мне обязана всем, что у тебя есть!
— Чем обязана?! Комедией с ватой в колокольчике?!
— А мне, по-твоему, на тот свет пора, пока там жизнь проходит?! — сорвалась на визг старуха, и в глазах её сверкнула неприкрытая ярость. — Мне шестьдесят семь всего! Мне праздника хочется! Мужского внимания хочется! А с тобой что?! Сидишь вечно с кислой физиономией над аварийными журналами, слова ласкового не дождёшься!
— Ты можешь ходить… — произнесла Алёна. Знать об этом днём было тяжело, но слышать в лицо оказалось во сто крат больнее. — Ты три года на ногах?
— Ну на ногах, и что с того?! — нагло бросила мать. — Через два года связки разработались, когда массажист частный поколдовал! И что я должна была сделать?! Сказать: «Алёнушка, я здорова, беги устраивай личную жизнь»?! А я одна останусь в четырёх стенах на мизерную пенсию побираться?!
Она шагнула к дочери. Походка была пружинистой, уверенной:
— Пока ты возле меня сидишь — дома сытно, тепло, лекарства лучшие, простыни наглажены, а пенсия на книжке до копейки копится! А я ещё женщина видная! У меня Леонид есть, кавалер с машиной и дачей! Мы с ним в филармонию ездим, в санаторий на Волгу собираемся!
— За мои деньги? — Алёна криво усмехнулась.
— За общие! — отрезала старуха. — Ты в моей квартире живёшь, мой суп хлебаешь, так что помалкивай про деньги! Ишь, судья нашлась! А ну уйди с дороги, Леонид у подъезда мотор греет, я опаздывать не собираюсь!
Ангелина Трофимовна замахнулась футляром, пытаясь отпихнуть дочь плечом.
Алёна не шелохнулась. Сняла с крючка на вешалке тёплую осеннюю куртку, нагнулась и подняла дорожную брезентовую сумку, стоявшую на дне шкафа.
— Иди, мама, — произнесла Алёна. — Леонид заждался.
— И пойду! — фыркнула старуха, задирая подбородок. — И не надейся, что я прощения просить стану! Сама завтра назад прибежишь на коленях! Кому ты нужна на пятом десятке без мужа и угла?!
Острые набойки быстро застучали по бетонным ступеням площадки. Лифт загудел и увёз нарядную мать вниз.
Алёна осталась в прихожей.
Слёз не было. В груди саднило, словно туда плеснули кипятка, но руки действовали чётко.
Она прошла в свою комнату. В брезентовую сумку легли паспорт, диплом, трудовая книжка, рабочий ноутбук, зарядка, пара свитеров и джинсы. Сборы заняли не больше десяти минут.
На обувной тумбе осталась лежать короткая записка на обороте квитанции: «Каша на плите. Живи с Леонидом».
На улице занимался серый промозглый рассвет.
На лавочке возле подъезда сидела Виолетта — догуливала со спаниелем.
Увидев Алёну с брезенчатым ремнём через плечо, соседка подскочила на ноги:
— Алёнка! Ты куда ни свет ни заря с сумкой?! А мать на кого бросила?!
Алёна остановилась возле ступеней крыльца, поправила воротник куртки:
— Мать совершенно здорова, Вита. Настолько здорова, что нас с тобой переживёт. Если ещё раз станет каблуками греметь по ночам — вызывай участкового смело. Она у нас дама светская, к вниманию привычная.
Виолетта замерла, раскрыв рот:
— Погоди… Да ну на фиг?! Та фифа в берете из сорок четвёртой… это Трофимовна была?!
Алёна не ответила. Шагнула на обледенелый тротуар и пошла в сторону автобусной остановки, не оборачиваясь назад.
Прошло два месяца.
Алёна сняла комнату в деревянном двухэтажном доме возле автостанции, перешла на полную ставку старшим диспетчером районной газовой службы. Спала крепко, без тревожных снов, впервые за долгие годы перестав вздрагивать от каждого металлического звона. Купила себе новые кожаные полусапожки на устойчивом каблуке и бежевый плащ.
Виолетта позвонила в конце мая.
— Алёнка, привет! Новость такая, прямо распирает рассказать! — затараторила соседка в трубку. — Твоя-то вчера на рынке спектакль дала!
— Что там ещё? — Алёна перекладывала дежурные журналы на столе.
— Тащила две корзины с молодой картошкой, килограммов по десять каждая! Бежала через трамвайные пути, кондуктора чуть с подножки не сшибла! А возле крыльца соседкам со слезами заливала, будто ты её обчистила до нитки, бросила немощную старуху без куска хлеба, а сама укатила в Сочи с любовником! Ей бабки корвалол всем двором отпаивали!
Алёна хмыкнула в трубку:
— А обута во что была, Вита?
— Да в ботильоны свои бордовые, на рюмочке! Мчит в них, как сайгак по барханам, ни один сустав не скрипит!
— Вот и отлично, — отозвалась Алёна, закрывая журнал смен. — Значит, помогли мои растирания. Передавай маме привет. И скажи, чтоб полиуретановые набойки поставила. Асфальт нынче жёсткий.
