– Ты в субботу на первом автобусе приедешь или мне соседа попросить тебя на повороте у трассы перехватить? – голос Галины в трубке звучал так буднично и бодро, будто они только вчера пили чай на кухне, а не молчали почти восемь месяцев.
Вера замерла с шумовкой в руке над кастрюлей с кипящими варениками. Пар приятно согревал лицо, на кухне тихо тикали старые настенные часы с маятником, и этот внезапный звонок разрушил спокойный вечер вторника, словно сквозняк, распахнувший форточку.
– Какая суббота, Галь? – Вера аккуратно убавила газ и промокнула лоб вафельным полотенцем. – Мы с тобой с прошлого лета толком не говорили, а ты звонишь посреди недели и распоряжаешься моими выходными.
– Вот вечно ты начинаешь с обид и претензий, – в голосе сестры моментально прорезались знакомые капризные нотки, которые появлялись всегда, когда кто-то отказывался немедленно исполнять ее желания. – Я же о тебе забочусь. Сидишь в своей душной однокомнатной конуре, пылью городской дышишь, света белого не видишь. А у меня тут раздолье, сосны рядом, клубника пошла, воздух хоть ложкой ешь. Поможешь мне по мелочи, а вечером в баньке попаримся, посидим по-семейному. Я уже и перчатки тебе резиновые приготовила, с пупырышками, как ты любишь, чтобы пальцы не натирало.
Вера медленно опустилась на табурет, положив шумовку на блюдце. В груди привычно кольнуло старое, глухое чувство досады. По-семейному. Это слово Галина доставала из своего словаря только тогда, когда ей требовались две пары крепких рабочих рук и безотказная спина младшей сестры.
Всю прошлую осень и зиму этой семьи для Галины просто не существовало. Вера хорошо помнила, как в ноябре слегла с тяжелейшим бронхитом. Температура держалась пять дней, в горле саднило так, что трудно было сделать глоток воды. Она тогда сама набрала номер сестры, с трудом сдерживая кашель, и тихо попросила завезти пару баночек малинового варенья или меда с пасеки ее мужа, если они все равно поедут в город на оптовую базу за стройматериалами.
Галина тогда даже не дослушала. Отрезала, что бензин нынче дорогой, чтобы ради одной банки круги по окраинам нарезать, да и вообще у них с мужем плотный график, каждая минута на счету. Сказала: «В аптеке сироп купи, чай не маленькая, чайку с лимоном попьешь и все пройдет». И повесила трубку. А потом просто пропала. На день рождения Веры в феврале прислала безликую картинку с блестящей розой в мессенджере без единого личного слова, а на поздравление с Восьмым марта ответила дежурным коротким значком.
А теперь, когда июньское солнце припекло землю и огород в двадцать соток стал выходить из-под контроля, Галина вдруг вспомнила о родной крови.
– Знаю я твою клубнику, – ровным тоном отозвалась Вера, глядя на запотевшее окно. – И про мелочи твои знаю. Сначала грядку прополоть, потом теплицу подвязать, а потом окажется, что нужно картофельное поле от пырея спасать. У тебя же сноха есть, сын взрослый, муж на пенсии. Вот пусть они клубнику и собирают.
– Нашла на кого кивать, – раздраженно фыркнула Галина, и на том конце провода послышался металлический звон ведра. – Невестка городская белоручка, явилась на полчаса в белых кроссовках, губы надула, сказала, что от земли у нее маникюр портится и аллергия на цветение. Сын на двух работах пропадает, ему не до грядок. А у мужа спину скрутило так, что он с дивана без кряхтения встать не может, какой из него работник? Я одна тут колочусь с утра до ночи, поясницу ломит, руки не разгибаются. Тебе родную сестру совсем не жалко? Тяжело приехать на пару дней, свежим воздухом подышать и по-родственному пособить?
Вера промолчала. В голове мелькнула слабая, глупая мысль, свойственная всем мягким людям: а вдруг и правда человеку тяжело? Вдруг Галина наконец поняла, как важна поддержка, и действительно хочет нормально поговорить, как в детстве, когда они сидели на чердаке старого родительского дома и делили одно яблоко на двоих?
– Ладно, – вздохнула Вера, ругая себя за уступчивость. – В субботу утром буду. Но только до вечера воскресенья, в понедельник мне на смену в поликлинику к восьми утра.
– Вот и умница, знала, что на тебя можно положиться, – тон Галины мгновенно переменился, став деловитым и хозяйским. – Только ты на первом автобусе садись, который в шесть сорок выходит. Чтобы по холодку самое пекло захватить, а то днем на открытом солнце полоть тяжело будет. Сапоги старые не бери, я тебе галоши отцовские на крыльцо выставлю.
Субботнее утро встретило Веру липкой, еще не раскаленной духотой. Пригородный автобус дребезжал на каждой кочке, пахло пылью, нагретым дерматином и дешевым табаком. В салоне ехали такие же уставшие женщины с сумками на колесиках, пожилые дачники с рассадой в ящиках и молчаливые мужчины с удочками.
Когда Вера сошла на пыльной обочине возле поворота на поселок, никакого соседа на машине, естественно, не было. Пришлось идти три километра пешком по гравийной дороге, неся в тряпичной сумке гостинцы: свежий хлеб из городской пекарни, банку хорошего чая и коробку пастилы, которую Галина когда-то очень любила.
Добротный кирпичный дом сестры стоял в самом конце улицы, отгороженный от внешнего мира высоким забором из темного профнастила. За воротами видна была ухоженная усадьба: аккуратно вымощенные плиткой дорожки, просторная веранда с резными перилами, две большие поликарбонатные теплицы и бесконечные ряды грядок, уходящие далеко к кромке соснового бора.
Галина встретила ее у калитки. На ней были широкие льняные брюки, широкополая соломенная шляпа и солнцезащитные очки в дорогой оправе. Выглядела она на удивление бодрой и свежей для человека, который якобы в одиночку падал от усталости.
– Ну наконец-то, еле доплелась, – вместо приветствия бросила сестра, оценивающе оглядев Веру с ног до головы. – Автобус уже сорок минут как на станцию пришел. Чего так медленно? Время-то идет, роса уже сошла, солнце поднимается.
– Пешком шла от трассы, – спокойно ответила Вера, проходя во двор и опуская тяжелую сумку на деревянную лавку возле летней кухни. – Ты же обещала, что сосед подвезет. Здравствуй, кстати.
– Ой, у соседа дела свои нашлись, не барыня, ноги молодые, три километра растрястись полезно для сосудов, – отмахнулась Галина, даже не глянув на принесенные гостинцы. – Давай сразу к делу, чаи потом распивать будем. Смотри: вот этот участок со сладким перцем и баклажанами надо вручную пройти, тяпкой там нельзя, корни близко. Потом перейдешь на лук, там мокрица все затянула, дышать не дает. А к обеду, как жара спадет, займешься клубничными усами.
Вера оглядела масштаб предложенных «мелочей». Огород напоминал колхозное поле. Трава после недавних дождей поднялась густым зеленым ковром, забивая нежные всходы. Это была тяжелая, монотонная работа на несколько дней непрерывного труда в полусогнутом состоянии.
– А где муж твой? – спросила Вера, заглядывая в сторону дома. – Ты говорила, он пластом лежит.
– Да в гараже он ковыряется, спиннинги перебирает, – небрежно бросила Галина, протягивая Вере тупые садовые ножницы и ведро без ручки. – Завтра с мужиками на дальние озера на три дня уезжает, щука пошла. Ему готовиться надо, не до сорняков сейчас. А ты переодевайся быстро, вон за сараем старый халат висит, и выходи на лук. Я пока в дом пойду, у меня там сериал по телевизору начинается, да и на солнце мне врачи долго находиться запретили, давление скачет.
Галина развернулась на каблуках удобных сандалий и скрылась в прохладной полутьме дома, хлопнув москитной сеткой.
Вера постояла на раскаленной плитке, глядя на ржавое ведро в своих руках. Сердце неприятно сжалось. Ни чашки чая с дороги, ни простого вопроса о том, как дела на работе и как ее собственное здоровье. Сестра даже не предложила умыться после пыльной дороги.
Вера натянула резиновые перчатки, завязала голову косынкой и опустилась на колени между грядками лука. Земля была тяжелой, суглинистой, не прополотой с самой весны. Сорняки впились в грунт крепкими корнями, лебеда и пырей обдирали пальцы даже через плотную резину.
Солнце поднималось все выше, припекая шею и лопатки. Уже через час спина начала глухо ныть, а колени затекли от твердой земли. Вера методично выдергивала колючие стебли, складывала их в ведро, выносила на компостную кучу в дальний угол участка и возвращалась обратно.
Из дома доносились обрывки веселой музыки из телевизора и прохладный гул работающего кондиционера. Около полудня из гаража вышел муж Галины. Он был в камуфляжном костюме, бодрой походкой донес до новенького внедорожника надувную лодку, аккуратно уложил в багажник чехлы с удочками и ящики со снастями, насвистывая незатейливый мотив.
Увидев Веру, стоявшую на четвереньках возле парника, он лишь слегка приподнял руку:
– Здорово, свояченица! Трудишься? Давай, давай, земля уход любит. Нам с Галей одним этот совхоз не поднять, а ты у нас женщина привычная к труду.
Он сел за руль, завел мотор и выкатил со двора, подняв за собой небольшое облако сухой пыли. Никаких следов радикулита или тяжелой болезни в его уверенных движениях не было и в помине.
К двум часам дня жара стала невыносимой. Воздух над грядками дрожал, пот заливал глаза, разъедая веки. Вера почувствовала, как в висках начинает тяжело, молотом стучать кровь. Она поднялась на ноги, опираясь на забор, и мир перед глазами на секунду качнулся, подернувшись серой пеленой.
Она дошла до летней кухни, набрала в ковш холодной колодезной воды, ополоснула пыльное лицо и села на лавочку в тени старой яблони, пытаясь выровнять дыхание.
Дверь дома скрипнула, и на крыльцо вышла Галина. В руках у нее был запотевший высокий стакан с морсом, из которого торчала пластиковая трубочка.
– Ты чего расселась посреди бела дня? – нахмурилась сестра, спускаясь по ступенькам. – Лук до конца еще не дочищен, а к перцу ты даже не прикасалась. Если так прохлаждаться, мы до ночи не закончим.
– Галь, мне нехорошо, – тихо сказала Вера, прижимая влажную ладонь к груди, где тяжело колотилось сердце. – Солнце печет страшно, у меня голова кружится. Давай я пару часов в тенечке пережду, а как спадет зной, выйду и доделаю.
Галина сделала глоток через трубочку и недовольно поджала губы:
– Подумаешь, голова закружилась. Это с непривычки, от избытка кислорода. В городе в своих стенах закисла, вот организм и капризничает. Движение – это жизнь, пошевелишься немного, кровь разгонится и легче станет. Трава сама себя не выдернет. Вон туча с запада идет, к вечеру ливень может брызнуть, потом в грязи ковыряться будешь?
В этот момент у калитки послышался короткий автомобильный сигнал. К забору подъехала аккуратная серая иномарка. Из машины вышла соседка Галины по поселку, местная предпринимательница в ярком сарафане, державшая в руках плетеную корзину.
– Галочка, привет! – звонко крикнула соседка через штакетник. – Я за банками трехлитровыми зашла, ты обещала десяток одолжить под огурцы.
– Ой, Тамарочка, заходи, конечно! – лицо Галины моментально озарилось широкой, любезной улыбкой, в голосе зазвенели медовые нотки. – Сейчас все вынесу, они у меня в летней кухне чистые стоят. Проходи на веранду, я как раз свежий морс из смородины сделала, посидим, поболтаем.
Соседка зашла во двор, с любопытством скользнув взглядом по уставшей Вере, сидевшей на деревянной скамейке в грязных галошах и пыльном халате.
– А это кто у тебя? – негромко поинтересовалась гостья. – Помощницу наняла? Сейчас нормальных работников днем с огнем не сыщешь, все в город норовят уехать.
Галина небрежно махнула рукой, слегка понизив голос, но в тишине полуденного двора ее слова прозвучали четко и отчетливо, словно удары молотка:
– Да какая помощница, сестру младшую выписала из города. Она у меня там одна кукует в своей бетонной коробке, ни мужа, ни забот, сидит целыми днями перед экраном, тоску нагоняет. Вот я ее к себе и пристроила на свежий воздух. И ей бесплатный фитнес для здоровья, и мне польза, огород обиходит за спасибо. Сестра же, куда она денется.
Тамара понимающе усмехнулась:
– Удобно устроилась, Галь. Мои городские родственники и шагу по грядкам не ступят, пока шашлыком не накормишь.
– А у меня не забалуешь, – самодовольно хмыкнула Галина, открывая дверь сарая. – Главное – вовремя напомнить про родственные чувства.
Вера сидела неподвижно. Головная боль и шум в ушах странным образом отступили, уступив место ледяной, абсолютной ясности.
Все встало на свои места с беспощадной простотой. Не было никакой тоски по сестре, не было желания увидеться и поговорить. Не было памяти о детстве. Были только двадцать соток сорняков, которые некому стало полоть, муж, уехавший на рыбалку, ленивая невестка с маникюром и младшая сестра, которую можно использовать вместо бесплатной батрачки, прикрываясь лицемерными разговорами о семейном долге.
Вера медленно поднялась со скамейки. Стянула с рук плотные резиновые перчатки и аккуратно положила их на край деревянного стола. Сняла чужие тяжелые галоши, переобулась в свои легкие тканевые туфли и сняла с забора сумку с вещами.
Галина как раз вынесла из сарая стопку стеклянных банок и передала их соседке. Проводив приятельницу до калитки, она обернулась и с удивлением увидела Веру, стоявшую возле крыльца в чистой городской одежде с сумкой на плече.
– Это ты куда собралась? – нахмурилась Галина, уперев руки в бока. – А полоть кто будет? Я тебе морс налила, вон стакан стоит. Отдохнула десять минут и хватит, солнце уже на спад пошло, пора за баклажаны браться.
– Полоть будешь ты, – очень спокойно и тихо произнесла Вера, глядя сестре прямо в глаза. – Сама. Или мужа своего с рыбалки вызовешь, у него спина, я погляжу, отлично гнется, когда лодку в багажник закидывает.
Галина опешила от такого тона. Лицо ее пошло некрасивыми красными пятнами, а брови взлетели вверх:
– Ты что это себе позволяешь? Я тебя по-человечески пригласила, воздухом подышать, в бане попариться, а ты гонор показываешь? Мы же семья! Родные люди должны помогать друг другу без всяких условий!
– Семья? – Вера даже не повысила голоса, но в ее интонации было столько холодной твердости, что Галина невольно отступила на полшага. – Когда я зимой лежала с температурой под сорок и просила привезти мне банку варенья, ты про семью не вспоминала. Тебе бензина жалко было доехать до моего дома. На мой день рождения ты даже позвонить не соизволила, картинку дежурную скинула, чтобы галочку поставить. Восемь месяцев ты обо мне даже не слышала и слышать не хотела. Сестра вспомнила обо мне только тогда, когда некому стало полоть ее огород.
– Да как ты смеешь такое говорить! – взвизгнула Галина, теряя всю свою напускную спесь. – Я для тебя старалась! Хотела, чтобы ты отвлеклась от своего одиночества! Да я тебя накормить хотела, овощей тебе свежих дать с собой, клубники ведро насыпать!
– Клубники? – Вера грустно усмехнулась, оглядев ряды колючих сорняков. – Овощи твои мне поперек горла встанут, если за них надо спину ломать под твои насмешки за спиной. Я все слышала, Галь. И про бесплатную прислугу, и про фитнес за спасибо.
Галина мгновенно прикусила язык. Краска с ее лица сползла, сменившись растерянностью, но уже через секунду она снова попыталась перейти в наступление:
– Мало ли что я соседке ляпнула, чтобы разговоры не разводить! Ты взрослая баба, а ведешь себя как обидчивая девчонка. Бросишь меня тут одну с этим полем? Да у меня все погорит, все труды прахом пойдут!
– Наймешь людей, – отрезала Вера, поправляя ремень сумки на плече. – Тех самых, которых днем с огнем не сыщешь. Заплатишь им хорошую цену, они тебе за день все вычистят. А из меня бесплатную батрачку делать не надо. Я свою норму чужих огородов еще в юности отработала.
Вера повернулась и пошла к калитке.
– А ну стой! – закричала ей в спину Галина, и в ее голосе звенела неприкрытая злость. – Если ты сейчас уйдешь, ноги твоей больше в моем доме не будет! Можешь забыть, что у тебя есть сестра! Ни на один праздник не позову, копейки ломаной от меня не дождешься, если трудно станет!
Вера остановилась у самых ворот, оглянулась через плечо и спокойно ответила:
– А ты мне и так ни копейки, ни доброго слова за все эти годы не дала. Так что терять мне абсолютно нечего. Счастливо оставаться со своими сорняками.
Она вышла за калитку и плотно прикрыла за собой металлическую створку. Звук захлопнувшегося замка прозвучал сухо и окончательно.
Обратная дорога до трассы показалась Вере на удивление легкой и короткой. Жара уже спадала, с соснового бора тянуло прохладой и смолистым ароматом, а в небе лениво кружили ласточки. Тяжесть, которая давила на плечи все эти долгие месяцы фальшивого родственного долга, полностью растаяла.
В городском автобусе Вера села у открытого окна. Ветер приятно обдувал лицо, унося прочь пыль чужого поселка и остатки чужих пустых обид.
Дома было тихо, прохладно и чисто. На столе стояла чашка с остывшим утренним чаем, на подоконнике цвела герань, а на кухне вкусно пахло свежим хлебом, который она так и не оставила в богатом доме сестры.
Вера скинула уличную одежду, приняла горячий душ, смыв с себя липкий пот и усталость, надела мягкий домашний халат и заварила свежий чай с мятой. Вышла на свой небольшой балкон, села в плетеное кресло и с удовольствием сделала первый глоток.
Телефон на тумбочке в комнате завибрировал. На экране высветилось длинное сообщение от Галины, полное восклицательных знаков, обвинений в эгоизме, бессердечии и неблагодарности. Сестра писала, что из-за Веры у нее поднялось давление и что родная мать в гробу перевернулась бы от такой черствости младшей дочери.
Вера пробежала текст глазами, не почувствовав внутри ни малейшего укола вины. Она просто нажала на значок настроек и отправила номер сестры в черный список.
За окном медленно догорал мягкий летний закат, окрашивая крыши домов в нежно-розовый цвет. Впереди был целый свободный вечер и воскресенье, которое принадлежало только ей.
***
Стоило ли вообще ехать к человеку, который месяцами не вспоминает о родной сестре, или такие границы нужно обозначать сразу по телефону?
