— Комнату нам с детьми, маме диван. Собаку в дом, — распорядилась золовка. Муж уже тащил первый чемодан.
Ещё минуту назад Виктор сам распахнул ворота со словами:
— Родным не отказывают, Надь.
Второй чемодан стоял у ног Тамары Павловны, которая оглядывала двор с таким видом, будто приехала принимать наследство.
Надежда стояла на крыльце с кружкой остывшего чая. Кружку она так и не поставила, потому что руки занять было проще, чем открыть рот.
Гром, кавказская овчарка размером с телёнка, обнюхивал клумбу с флоксами. Флоксы отец высаживал каждую весну, и Надежда берегла их как могла.
— Виктор.
Он обернулся, уже на полпути к дому.
— Когда ты узнал, что они приедут?
Виктор поставил чемодан на дорожку и потёр переносицу. Этот жест она знала двадцать восемь лет: так он делал, когда готовился соврать, но понимал, что не получится.
— В четверг позвонила мама. Я не хотел заранее скандала.
— Скандала, — повторила Надежда.
Она сделала глоток чая. Чай был холодный и горький, потому что заварка стояла с утра. Горечь показалась уместной.
— То есть ты два дня знал и молчал.
— Надь, ну что я мог сказать? Мама уже билеты взяла. Ирина отпуск под это подстроила.
Тамара Павловна поднялась на крыльцо, тяжело опираясь на перила. Семьдесят три года, больные колени, но голос крепкий.
— Надюша, ты не серчай. Родным не отказывают. Мы тихонько, вы нас и не заметите.
Гром в этот момент повалил горшок с геранью и начал копать грядку. Младший внук, Костик, девяти лет, побежал за ним с криком. Старшая, Полина, двенадцати, села на лавку и уткнулась в телефон.
Надежда посмотрела на всё это и зашла в дом.
Дача досталась ей от отца. Не от свёкра, не от мужа. Отец строил этот дом тридцать лет, сам клал фундамент, сам тянул проводку. Когда он умер четыре года назад, Надежда оформила всё на себя. Виктор тогда не возражал, потому что дача была старая, требовала ремонта и денег.
Деньги она вкладывала свои. Новая крыша, утеплённая веранда, скважина вместо колодца. Виктор помогал руками, но каждый рубль шёл с её счёта, с накопительного, который она вела отдельно с сорока лет. Не потому что не доверяла мужу. А потому что мама научила:
— Свой угол, Надя, это свой угол.
В доме две комнаты наверху и одна внизу, с диваном и телевизором. Кухня маленькая, на четверых впритык. Туалет во дворе, душ летний. Для двоих идеально. Для шестерых и собаки — катастрофа.
Именно это она объяснила свекрови по телефону неделю назад. Спокойно, без крика.
— Тамара Павловна, я рада вас видеть, но ночевать негде. Дети на полу? Собака где? Я не успею приготовить на всех, там даже кастрюли большой нет.
Свекровь тогда сказала:
— Ну ладно, Надюша, я поняла.
И Надежда поверила.
А Виктор сказал:
— Я сам маме объясню, не переживай.
Ирина уже ходила по дому, открывая двери.
— Эта комната побольше, мы тут с детьми ляжем. Мам, тебе внизу нормально будет?
Надежда вышла из кухни.
— Ирина. Эта комната наша с Виктором. Бельё наше, вещи наши. Я не перестилала и не собираюсь.
Золовка посмотрела на неё тем взглядом, который Надежда помнила со свадьбы. Не злым, нет. Удивлённым. Искренне удивлённым, что кто-то может отказать.
— Надь, мы же на пару дней. Вы с Витей можете внизу лечь.
— Нет.
— В смысле?
— В прямом. Это мой дом, и я решаю, кто где спит.
Тишина длилась секунды три. Потом Тамара Павловна крикнула снизу:
— Девочки, не ссорьтесь! Витя, скажи жене!
Виктор стоял в дверном проёме и молчал. Он умел молчать так, что хотелось его за это ударить подушкой. Но Надежда давно не била подушками. Она говорила словами.
— Витя. Ты обещал мне, что объяснишь маме. Вместо этого ты тайком пригласил их всех. Что именно ты им сказал по телефону в четверг?
Он снова потёр переносицу.
— Что приезжайте, разберёмся.
— «Разберёмся», — повторила Надежда. — Это значит, разберётся Надя. Надя постелит, Надя сварит суп на шестерых из ничего, Надя уберёт за собакой, а Надя ещё и будет виновата, если ей это не понравится.
Виктор открыл рот, но Ирина его опередила.
— Надежда, зачем ты так? Мы сами всё привезли, крупу, тушёнку. Дети спокойные. Гром вообще ласковый.
За окном ласковый Гром залаял на соседского кота так, что стёкла задрожали. Костик заплакал, потому что кот убежал и он не успел его погладить.
Надежда села на кухне и закрыла дверь. Ей нужна была минута.
Не потому что она не знала, что делать. Она знала. Но ей нужно было убедиться, что она не кричит и не плачет, потому что ни то ни другое не работает с этой семьёй. Работает только спокойное «нет», повторённое столько раз, сколько нужно.
Она достала телефон и набрала в поиске: «гостевые дома Сосновка». Ближайший нашёлся в трёх километрах. Две комнаты, кухня, собак принимают. Четыре тысячи за ночь.
Записала адрес и вышла.
Виктор сидел на веранде, Тамара Павловна рядом. Ирина развешивала детские полотенца на верёвке во дворе, как будто уже обжилась.
— Виктор, можно тебя?
Он встал. Они отошли к забору, за старую яблоню.
— Я не буду устраивать сцен, — сказала Надежда. — Но вот что будет. Ты пригласил гостей без моего согласия в мой дом. Ты два дня врал мне, что всё улажено. Теперь ты сам решаешь вопрос с ночлегом.
— Куда я их дену, Надь? Они уже здесь.
— В трёх километрах гостевой дом. Четыре тысячи ночь. Собаку берут.
— Четыре тысячи?! За ночь?!
— Ты пригласил, ты платишь.
— Это же мать моя!
— Твоя мать. Которой я отказала. И которая приехала, потому что ты сказал «разберёмся». Вот и разберись.
Он стоял, сжимая челюсть. Надежда видела, как в нём борются два чувства: привычка уступить матери и понимание, что жена права. Она не собиралась помогать ему выбрать. Он взрослый мужчина, пятьдесят пять лет.
— День-то хоть побудут?
— День побудут. Чай, обед, прогулка. Но ночевать здесь шестеро и собака не будут. И я готовить на всех не буду. Хочешь, готовь сам.
Она развернулась и ушла в дом.
Обед получился нервным.
Надежда сварила макароны с тушёнкой из Ирининых запасов. На четверых хватило бы с запасом, на шестерых — впритык. Костик не ел тушёнку, Полина не ела макароны. Тамара Павловна попросила чай с молоком, молока не было.
Гром сидел на привязи у крыльца и скулил. Ирина трижды просила пустить его в дом.
— Нет, — говорила Надежда каждый раз одинаково.
Без злости, без объяснений. Просто «нет».
На четвёртый раз Ирина повернулась к брату:
— Витя, это нормально вообще? Мы приехали к родне, а нас как чужих держат.
Виктор жевал макароны и смотрел в тарелку.
— Ира, подожди.
— Чего подождать? Мама еле доехала, колени болят, а тут даже лечь негде по-человечески.
Тамара Павловна вступила тихо, но с тем особенным нажимом, который Надежда знала наизусть:
— Я не напрашиваюсь. Но когда родной сын приглашает, разве мать откажется? Витя сказал: приезжайте, места хватит.
— Места хватит, — повторила Надежда и посмотрела на мужа.
Он наконец поднял глаза.
— Мам, я, наверное, не совсем правильно сказал.
— А как ты сказал?
— Ну что приезжайте, что разберёмся.
— Вот мы и приехали. А теперь что?
Тишина.
Полина подняла голову от телефона, почувствовав, что взрослые перестали жевать. Костик гладил кота, который всё-таки пришёл с соседнего участка.
Надежда молчала.
Это был не её разговор. Муж обещал, муж впустил, муж пусть и объясняет.
Виктор вышел на веранду после обеда. Надежда мыла посуду. Через открытое окно было слышно каждое слово.
— Мам, Ира. Я виноват. Надя заранее сказала, что дом не готов к большой компании. Она вам отказала, а я за её спиной сказал приезжайте. Это мой промах.
Тамара Павловна молчала.
Ирина — нет.
— То есть ты нас позвал, а теперь выгоняешь?
— Не выгоняю. Я нашёл гостевой дом в Сосновке, три километра отсюда. Две комнаты, кухня, Грома возьмут. Я оплачу.
— За свои деньги?!
— За свои.
— Витя, ты серьёзно? — Тамара Павловна наконец заговорила, и голос её дрожал не от слабости, а от обиды. — Мать родную в гостиницу?
— Мам, я сам виноват. Надя ни при чём. Она предупреждала, а я не послушал.
Надежда поставила тарелку на сушилку и вытерла руки.
Она не вышла на веранду. Не стала поддакивать. Не стала утешать свекровь и не стала объяснять золовке, почему собака не может жить в доме с паркетом, который Надежда стелила два лета назад.
Всё это были не её задачи.
Она своё решение приняла.
К пяти часам Виктор отвёз мать, Ирину и детей в гостевой дом на своей машине. Вернулся через полчаса.
Надежда сидела на веранде. Вечернее солнце грело доски под ногами, и пахло скошенной травой с соседнего участка.
Виктор сел рядом. Долго молчал.
— Ты меня теперь месяц пилить будешь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты сам исправил. Долго раскачивался, но исправил.
Он кивнул.
— Мама обиделась.
— Знаю.
— Ира сказала, что это всё из-за тебя.
— Пусть говорит.
Надежда не собиралась оправдываться перед золовкой, свекровью или кем бы то ни было. Дом был её. Решение приглашать или не приглашать — тоже. А обещания, которые Виктор раздал за её спиной, пусть Виктор и расхлёбывает.
— Витя. Одно условие на будущее.
— Какое?
— Если хочешь кого-то пригласить сюда, скажи мне. Не маме, не Ире, не мне потом задним числом. Сначала мне. Мы обсудим и решим вместе. Если я скажу нет, значит нет. Не «разберёмся», не «Надя потом привыкнет».
Он потёр переносицу.
Надежда накрыла его руку своей и опустила.
— Хватит тереть нос. Просто скажи: понял.
— Понял.
Они просидели на веранде до темноты. Надежда заварила свежий чай, крепкий и горячий. Виктор принёс из машины печенье, которое купил ещё утром, когда верил, что всё как-нибудь рассосётся.
Не рассосалось.
Но, может, так и надо было.
На следующее утро Тамара Павловна позвонила. Не Надежде. Виктору. Сказала, что в гостевом доме чисто, завтрак включён и Гром спал на коврике, а не на диване.
Про Надежду не спросила.
Надежда и не ждала.
