— Мам, где рюкзак синий?
— В прихожей, где всегда. Купальник взяла?
— Взяла.
Катя стояла в дверях — худая, вытянувшаяся за зиму, в кроссовках на босу ногу. Четырнадцать лет, а плечи уже как у взрослой. Только сутулые.
Ирина сунула ей в рюкзак пакет с бутербродами.
— Папа во сколько?
— Написал, в семь.
— Сейчас без десяти. Кать, а вы там что делать будете?
— Не знаю. Шашлыки, наверное.
— В прошлые выходные тоже шашлыки были.
Дочь пожала плечами и уткнулась в телефон. Ирина посмотрела на её макушку — пробор кривой, волосы собраны кое-как, резинка перекручена — и промолчала.
Внизу коротко бибикнули. «Королла», семнадцатого года, куплена ещё в браке, между прочим, и на её премию тоже. Ирина подошла к окну. Сергей из машины не вышел, даже стекло не опустил.
— Всё, я побежала.
— В воскресенье к семи. У тебя английский в понедельник.
— Угу.
Дверь хлопнула. Ирина постояла в прихожей, послушала, как лифт уезжает вниз, и пошла на кухню мыть кружку, которую вообще-то уже мыла.
Вернулась Катя в девять вечера. Не в семь.
Разулась, бросила рюкзак и села на пуфик в прихожей. Просто села, как садятся после смены.
— Ты чего?
— Устала.
— От шашлыков?
Катя подняла глаза, и Ирина увидела то, чего не видела раньше: у ребёнка под глазами были синяки. Серые, взрослые, настоящие.
— Мам, я поем и лягу.
— Ты вообще спала?
— Спала.
— Сколько?
— Нормально.
Ирина накормила её макаронами с сыром. Катя съела всё до последней макаронины — с ней такого не бывало, обычно поклюёт и отодвинет. Потом ушла в комнату и уснула в одежде, поверх покрывала, лицом в подушку.
Ирина сняла с неё носки, накрыла пледом и заметила на джинсах у колена белёсое пятно. Нагнулась, понюхала. Хлорка.
Она села на край кровати и долго смотрела на спящую дочь.
В среду позвонила бывшему мужу.
— Серёж, привет.
— Привет. Случилось что-то?
— Катя после ваших выходных как выжатая приезжает. Вы чем там занимаетесь?
— Отдыхаем. Воздух, речка. Что не так?
— То, что ребёнок потом сутки спит.
— Ир, ей четырнадцать. Они все спят сутки. Себя вспомни.
— Я себя помню. У меня хлорки на джинсах не было.
Пауза. Короткая, но Ирина её услышала.
— Посуду мыла, — сказал Сергей. — Помогала. Это теперь преступление?
— С хлоркой?
— Ты в чём меня подозреваешь вообще?
— Пока ни в чём. Пока спрашиваю.
— Спросила? Всё, я на работе.
Отключился. Ирина открыла рабочий блокнот — тот, в котором пятнадцать лет писала заявки на поставку, — и на чистой странице вывела: «12 июня. Разговор с С. Хлорка. От ответа ушёл».
Зачем написала — сама тогда не поняла.
Правду сказала сама Катя. Через неделю, за ужином, спокойно, между делом.
— Мам, можно я в субботу пораньше поеду? С утра.
— Зачем?
— Ну баба Валя одна лежит с шести до девяти, пока папа спит. Ей неудобно.
Ирина поставила чашку.
— В смысле — лежит?
— Она лежачая, мам. У неё инсульт был в марте. Ты не знала?
— Не знала.
— А. Ну инсульт. Не ходит. Говорит плохо, но я уже почти всё понимаю.
— Катя. Ты чем на даче занимаешься?
— За бабой Валей смотрю.
Сказала так, будто «уроки делаю». Даже с гордостью.
— Как — смотришь?
— Ну как. Утром переодеть, умыть, покормить. Каша с ложки, сама она не может, рука не держит. Потом лекарства, их шесть, я по коробочкам разложила, чтоб не путать. Потом переворачивать каждые два часа, а то пролежни. Я будильник ставлю. Ночью два раза встаю, подгузник менять.
— Ночью.
— Ну да. В час и в пять. А то она мокрая лежит и плачет. А плакать нельзя, у неё давление скачет.
— А папа?
— Папа работает. Он в субботу на объект ездит иногда. И у него спина.
— А сиделка?
Катя искренне удивилась:
— Какая сиделка? Она денег стоит. Папа говорит, шестьдесят пять тысяч в месяц просят, с ума сойти.
Ирина медленно встала, подошла к раковине, открыла воду. Постояла. Закрыла.
— Кать. А тебе платят?
— Мам, ты чего. Это же бабушка.
Скандала в тот вечер не было. Ирина поставила чайник, достала печенье и попросила показать, как дочь раскладывает лекарства. Катя охотно нарисовала на листке в клетку схему: розовая коробочка — утро, синяя — обед, зелёная — вечер. Названия печатными буквами, старательно: эналаприл, аспирин, омез, ещё три.
Ирина сфотографировала листок.
Ночью, когда дочь уснула, она села за кухонный стол с ноутбуком и телефоном и стала делать то, что умела лучше всего. Пятнадцать лет в снабжении приучили: без бумажки ты никто.
Скриншоты переписки с Сергеем за три месяца. «Заберу в пятницу». «Верну в воскресенье». «Дача, речка, отдых». Ни слова про мать. Ни слова про инсульт.
Даты. Двенадцать выездов с конца марта. Выписала в столбик, посчитала ночёвки.
Потом открыла Катин телефон — тот заряжался в коридоре. Не гордилась, но открыла. Переписка с отцом:
«пап баба валя опять не ест»
«покорми через силу»
«она отворачивается»
«катя не начинай. я вечером приеду»
«ты вчера так же сказал»
Днём позже:
«пап у меня контрольная в понедельник надо готовиться»
«приготовишься. бабушка тебя любит»
Ирина сняла экран на свой телефон. Руки были спокойные. В ушах шумело.
В пятницу она Катю отпустила. Специально. Ей нужно было услышать.
В субботу вечером позвонила. Поговорили минуты три про погоду и про то, что комаров тьма, и дочь, видимо, сунула телефон в карман фартука, не сбросив вызов.
Сначала был шорох. Потом голоса.
— …Катенька… водички…
— Сейчас, баб Валь. Через трубочку, да?
— Угу… Катя. Ты не уходи.
— Я не ухожу.
— Ты вчера ушла… к речке…
— На сорок минут, с Дашкой.
— Я лежала… звала…
— Простите. Я больше не пойду.
— Не ходи. Ты нужна. Кому я ещё нужна… Серёжка приедет — и сразу спать…
Потом всхлип — старческий, некрасивый, с бульканьем. И Катин голос, тихий, терпеливый, как у пожилой медсестры:
— Ну не надо. Не плачьте. Давайте почитаю.
Ирина стояла посреди своей кухни с телефоном у уха и пятнадцать минут слушала, как её четырнадцатилетняя дочь читает лежачей старухе вслух про капитана Немо. Потом включила запись — поздно, конечно, но восемь минут записала.
Положила трубку. Достала блокнот: «Суббота, 21:40. Ребёнок отказывается выйти из дома. Больная требует постоянного присутствия. Отец спит».
И набрала Наташку, которая двадцать лет отработала в опеке.
— Наташ. Мне нужна консультация. Не по-дружески. По делу.
Шанс она ему всё-таки дала. Так уж была устроена.
Встретились в понедельник, в кофейне у его работы. Сергей пришёл в рубашке, с серым лицом, заказал американо и размешивал его так, будто там был сахар.
— Ну?
— Я всё знаю. Про Валентину Петровну. Про инсульт. Про то, что Катя ночами подгузники меняет.
— И что? Родная бабушка. Раньше девчонки в её возрасте уже по трое детей нянчили.
— Мы не в позапрошлом веке.
— У меня мать лежит. Мать! Ты предлагаешь её в интернат сдать?
— Я предлагаю нанять сиделку.
— На какие деньги?
— На те, которые ты не платишь. Ты алименты платишь с официальных тридцати двух тысяч — восемь в месяц. А на руки получаешь сто двадцать. Я это не выдумала, ты сам передо мной год назад хвастался.
— У меня кредит за машину.
— У тебя мать. Вот и решай, кто её тянет — ты или четырнадцатилетний ребёнок.
Он откинулся на спинку.
— Знаешь, что Катька мне сказала? Что ей нравится. Что она нужная. А тебе она нужна? Ты в восемь домой приходишь.
— В восемь, потому что зарабатываю ей на репетитора. Которого она пропустила дважды, потому что отсыпалась после твоей дачи.
— Значит, я плохой отец.
— Ты не плохой. Ты нашёл бесплатную сиделку и назвал это семейными ценностями.
Он поставил чашку так, что звякнуло блюдце.
— Всё?
— Нет. Две недели. Нанимаешь человека — хоть на выходные, хоть посуточно — и Катя ездит к вам в гости. Как внучка, а не как персонал. Не наймёшь — приеду и заберу.
— Она сама не поедет.
— Поедет.
— Ну попробуй.
Кофе он не допил.
Через день позвонила Лариса, его сестра. Бывшая золовка, с которой они когда-то вместе солили капусту.
— Ир, ты чего людям жизнь ломаешь? Мама лежит, Серёга разрывается, а ты со своими правами.
— Лариса, ты сама-то у матери когда была?
Пауза.
— Я в Твери живу.
— Триста километров. За четыре месяца ни разу.
— У меня работа и внук.
— И у Кати работа. Только ей ещё в девятый класс идти.
— Она же родная кровь! Ей не в тягость!
— Значит, приезжай и меняй простыни. Родной крови ведь не в тягость.
Лариса бросила трубку. Ирина записала дату и в блокноте, и в памяти.
Через две недели сиделки не было. Было сообщение: «Ир, пока не нашли. Всё нормально, Катя справляется».
Ирина взяла отгул, села в свою старую «Ладу» и в четверг днём приехала в Ляпино без предупреждения.
Калитка нараспашку. Во дворе — ведро с замоченными простынями, на верёвке сохнут ещё шесть. Июльская жара, мухи, запах хозяйственного мыла и чего-то поверх него.
На крыльцо вышла Катя. В резиновых перчатках.
— Мам?
— Собирайся.
— Куда?
— Домой.
Дочь стянула перчатку, вытерла лоб запястьем.
— Не могу. Баба Валя одна.
— Где отец?
— На работе. В шесть будет.
— В шесть. А ты тут с восьми утра.
— Ну а что делать. — Сказала спокойно, устало, интонацией сорокапятилетней женщины. — Кто-то же должен.
Ирина зашла в дом. В комнате пахло так, как пахнет там, где за лежачим ухаживают, но не справляются. На тумбочке — три коробочки, розовая, синяя, зелёная. Клеёнка. Ложка с погнутым черенком. Стакан с трубочкой.
На кровати — маленькая, ссохшаяся женщина. Ирина помнила её другой: крепкой, громкой, в панаме, ругающейся с соседями из-за забора.
— Валентина Петровна. Здравствуйте.
Старуха повернула голову. Один глаз смотрел прямо, второй — мимо.
— И… ра?
— Я.
— Ты за Катей?
— За Катей.
Валентина Петровна закрыла глаза. По виску поползло мокрое.
— Не забирай…
— Я найду вам человека, — сказала Ирина. — Обещаю. Но ребёнок тут жить не будет.
Она собрала Катину сумку: зарядка, книжка, кофта со спинки стула, зубная щётка из стакана в сенях. Катя стояла в дверях и плакала — молча, некрасиво, размазывая кулаками.
— Мама, ты не понимаешь. Она без меня умрёт.
— Не умрёт. И ты не умрёшь. В машину.
— Я тебя ненавижу.
— Хорошо. В машину.
Катя села. Сорок километров до города — ни слова. Один раз только:
— Ты злая.
Ирина не ответила. Считала про себя повороты, чтобы самой не разреветься за рулём.
К психологу они пошли на следующий день. Две пятьсот за приём, платно, без очереди.
Женщина в очках говорила с Катей час, потом вышла в коридор.
— Хроническое переутомление. Нарушение сна. И у неё сформировалась вина за отдых. Понимаете? Она чувствует себя преступницей, когда ест мороженое.
— Понимаю.
— Ходить надо будет долго. Раз в неделю минимум.
— Будем ходить.
Заключение Ирина попросила на бланке, с подписью и печатью.
Иск об определении порядка общения отца с ребёнком она подала через три дня. Просила: встречи два раза в месяц, по четыре часа, в присутствии матери, вне места проживания больной.
К иску приложила скриншоты переписки — двадцать два листа, распечатала в копицентре, сто десять рублей. Аудиозапись на флешке. Фотографии двора, белья, комнаты, коробочек с датой съёмки. Справку из школы о пропусках. Заключение психолога.
И заявление соседки. Тамара Игнатьевна, бывшая учительница, написала круглым почерком: «Девочка Катя с апреля выносила судно, стирала, кормила больную и не отходила от неё сутками. Я лично это видела и делала замечания её отцу». А потом ещё и в суд приехала, на своей электричке, в кофте с брошкой.
Заседание было в сентябре. Маленький душный зал, вентилятор гоняет тёплый воздух, судья — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и очень внимательным лицом.
Сергей пришёл с адвокатом. Говорил хорошо: про родную кровь, про то, что бывшая жена настраивает ребёнка, про то, что помощь бабушке — это воспитание, а не эксплуатация.
Судья слушала, кивала. Потом сняла очки.
— Сергей Павлович, несколько уточняющих вопросов.
— Пожалуйста.
— Какая группа инвалидности у вашей матери?
Пауза.
— Оформляем.
— С марта оформляете?
— Там очередь.
— Хорошо. Какие препараты она принимает?
— Ну… от давления. И для сердца.
— Названия.
Сергей посмотрел на адвоката. Адвокат смотрел в бумаги.
— Не помню. Врач выписывал.
— Дозировку?
— Нет.
— Сколько раз в сутки её надо переворачивать, чтобы не было пролежней?
— Ну… несколько.
— Сколько стоит упаковка подгузников для взрослых, тридцать штук?
Тишина. Вентилятор шуршал.
— Не знаю, — сказал Сергей. — Их покупали…
— Кто покупал?
— Катя ходила в аптеку.
— На чьи деньги?
— Я давал.
— Сколько?
— Не считал.
Судья надела очки обратно.
— Ваша дочь при опросе назвала мне шесть препаратов, время приёма и дозировку. Наизусть. Ей четырнадцать лет.
Сергей молчал. Ирина сидела прямо и смотрела в стол. Торжества не было. Была пустота и жалость, от которой подташнивало.
Суд определил: встречи с отцом два раза в месяц по четыре часа, вне дома Валентины Петровны, с уведомлением матери за сутки.
А потом было второе дело. То самое, из-за которого родня Сергея полгода перемывала Ирине кости.
Юрист, к которой её отвела Наташка, сказала честно:
— Взыскать будет тяжело. Практика редкая, суд может и отказать. Но заявить право имеете, а такие дела часто заканчиваются мировым. Считайте по факту.
Ирина посчитала. Тариф сиделки по городу — от двух тысяч двухсот в сутки. Взяла минимальную ставку и только те дни, которые могла подтвердить перепиской и датами: сорок один день. Девяносто тысяч двести рублей.
— Ты рехнулась, — сказал Сергей в коридоре суда. — Ты за ребёнка деньги требуешь?
— Я требую за работу, которую сделал ребёнок вместо взрослых. Если это не работа, почему сиделка стоит шестьдесят пять тысяч в месяц?
— Это подло.
— Подло — это когда мать спит, а внучка встаёт в час ночи. И в пять.
Договорились мировым: шестьдесят тысяч, оплата психолога на год вперёд — десять тысяч в месяц — и студия рисования, восемнадцать тысяч за семестр. Ирина настояла, чтобы деньги шли не ей, а прямыми платежами на счета. Чтобы потом не рассказывал по родне, что она себе квартиру купила на бабушкиных подгузниках.
Через неделю после мирового он нанял сиделку. Женщину звали Люба, сорок восемь лет, вахтой пятнадцать через пятнадцать. Значит, деньги нашлись.
Октябрь. Дома тихо.
Первые три недели после дачи Катя вскакивала в час ночи. Просто садилась в кровати и слушала темноту. Потом перестала вскакивать, но ставила будильник и утром злилась, что забыла его выключить. Теперь не ставит.
Ирина заглянула в комнату. Дочь лежала, свернувшись, телефон на подушке. На экране — фотография: Валентина Петровна в кресле у окна, укрытая пледом, рядом Люба, обе смотрят в камеру.
— Не сплю я, — сказала Катя, не открывая глаз.
— Вижу.
— Люба говорит, она каждый день спрашивает, где Катя.
— Можем съездить. Ты знаешь.
— С тобой. Четыре часа. По расписанию.
— Да.
Катя открыла глаза.
— Ты её у меня забрала.
— Я тебя у неё забрала.
— Это одно и то же.
— Нет.
— Ты не понимаешь. Мне там было плохо, но я там была нужна. А тут я просто в школу хожу.
Ирина села на край кровати. Хотела сказать сто правильных вещей: что детство одно, что взрослые дыры детьми не затыкают, что сама она в пятнадцать мыла полы в больнице у своей матери и до сих пор не может пройти по больничному коридору без тошноты.
Не сказала ничего. Погладила дочь по голове. Та не отдёрнулась — и на том спасибо.
— В субботу поедем. В десять. Испечём ей творожное, она мягкое любила.
— Ей теперь только протёртое.
— Значит, протёртое.
Катя отвернулась к стене.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Ирина вышла, прикрыла дверь. На тумбочке в коридоре лежала папка — копии исков, определений, квитанций, распечатки. Она убрала её в шкаф, на верхнюю полку, к документам на квартиру.
В субботу они поехали. Ирина просидела в машине во дворе все четыре часа, как положено по решению. Из окна было видно, как дочь кормит бабушку с ложки, а Люба стоит рядом и не мешает.
С тех пор ездят два раза в месяц. Катя накануне печёт что-нибудь мягкое, а на обратном пути молчит все сорок километров.
Ирина не заговаривает первой. Просто везёт и смотрит на дорогу.
