В субботу, в половине девятого, Ирина зашла в кухню и увидела на своей стороне стола мусорное ведро.
Не у двери, где оно стояло восемь лет. На столе. На её месте, поверх её чашки — синей, с отбитым краем, из бабушкиного сервиза. Ведро было полное. Из-под крышки торчал пакет от сухариков.
— Алён.
Алёна сидела на подоконнике, поджав ноги, и листала телефон. Вынула один наушник.
— А?
— Это что?
— Пол мыла.
— В полдевятого?
— Ну а когда.
Ирина посмотрела в раковину. В раковине лежал вчерашний суп. Гороховый, с копчёными рёбрышками, варила в пятницу после работы, два часа у плиты стояла. Гуща осела вокруг слива серым кольцом.
— Суп зачем?
— Он вонял.
— Он не вонял.
— Ну мне вонял, — Алёна вставила наушник обратно.
Кастрюля стояла на подоконнике, пустая, донышком кверху. Под ней лежал лист бумаги, распечатанный на цветном.
Ирина вытащила лист.
«Продам 2-к квартиру, ул. Гвардейская, 12. 46 кв. м, 3/5, кирпич. 4 900 000. Срочно! Торг реален».
Четыре фотографии. Коридор с бабушкиным зеркалом в раме. Кухня — на столе чужая мультиварка, значит, снимали при жильцах. Комната с балконом. Ванная, где на верёвке висело чужое полотенце.
Внизу, поперёк текста, шариковой ручкой, крупно, с наклоном влево:
«задаток берём в четверг».
Почерк Вадима. Он так подписывал накладные, когда работал прорабом: буквы валились назад.
Ирина поставила чайник. Достала телефон и сфотографировала лист — весь, целиком, и отдельно надпись. Положила бумагу обратно на подоконник, накрыла кастрюлей ровно так, как было. Взяла ведро со стола, вынесла в сени, вымыла руки.
Потом прошла в комнату и открыла верхний ящик комода.
Там лежало то, что лежало все эти годы. Свидетельство о государственной регистрации права — бланк с водяными знаками, «Токарева Ирина Сергеевна», основание: свидетельство о праве на наследство по закону. Бабушка, Гвардейская, двенадцать. Договор найма с жильцами — до тридцать первого октября. И связка ключей с зелёной пластиковой биркой: три ключа и домофонный чип.
Второй связки, той, что с красной ниткой, в ящике не было.
Ирина закрыла ящик. Свидетельство переложила в сумку, во внутренний карман, застегнула молнию.
На кухне засвистел чайник.
Вадим встал к двенадцати. Пришёл в кухню в трениках, налил воды из-под крана, выпил стоя.
— Ир, ты чего дуешься с утра?
— Где второй комплект ключей?
— Каких.
— От Гвардейской. С красной ниткой.
— А, у Алёнки. — Он поставил стакан. — Съездила, посмотрела, что там за состояние. Ты ж туда сто лет не заходила.
— Там люди живут.
— Ну живут. Мы ж не воровать.
Ирина взяла с подоконника кастрюлю, поставила в мойку.
— Четыре девятьсот откуда?
— Эдик посчитал.
— Какой Эдик?
— Риелтор. Нормальный мужик, с базой. Говорит, за две недели уйдёт, район хороший, школа рядом.
— Вадим. Квартира моя.
— Ир, ну опять двадцать пять. — Он сел, придвинул хлебницу. — У нас всё общее. Восемь лет живём.
— Она бабушкина. По наследству.
— А дом чей? Дом мой. А живёшь в нём? Живёшь. Я ж тебе не считаю.
Он отломил горбушку, посолил.
— Шестнадцать тысяч аренды — это что, деньги? Это ни о чём. А там четыре девятьсот сразу. Гараж достроим, Алёнке комнату наверху доделаем, ей шестнадцать скоро, ей пространство надо.
— А задаток в четверг.
— Ну в четверг. Сто тысяч. Эдик придержит покупателей, семья, с ипотекой одобренной. Ты только доверенность подпишешь, чтоб я сам бегал, а не ты по МФЦ моталась. Ты ж на работе с девяти до шести.
Ирина повернула кран, смыла гущу.
— Хорошо.
Вадим посмотрел на её спину, дожевал горбушку и заметно расслабился.
— Вот и умница.
В воскресенье приехала Тамара Ильинична, свекровь, с пирогом в полотенце. Пирог был с капустой. Всегда с капустой, восемь лет с капустой.
Стол накрыли на веранде. Веранду пристроили четыре года назад: каркас, стеклопакеты, вагонка, тёплый пол под плиткой. Ирина помнила цифру — двести четырнадцать тысяч без работы, потому что сама выбивала скидку у поставщика.
— Ириш, ну и правильно, — сказала Тамара Ильинична, разливая чай. — Квартира-то стоит, есть просит. Налог, коммуналка, жильцы эти твои.
— Жильцы платят.
— Ну шестнадцать тысяч. Слёзы. А тут разом деньги, и всё в дом.
— В чей?
Тамара Ильинична поставила чайник.
— Ир. Дом Вадичкин. Мы его с отцом ему покупали, ещё до тебя. Что ты теперь считаешь?
— Я не считаю. Я спрашиваю.
— А чего спрашивать. Вы семья.
Мишка сидел на краю скамейки и ел пирог руками. Ему семь, второй класс, у него на веранде стоял стол с уроками, потому что своей комнаты в доме не было.
— Мам, а мы поедем на Гвардейскую?
Ирина посмотрела на него.
— Зачем?
— Алёнка говорит, там наша будет.
Вадим засмеялся, налил себе.
— Устами младенца.
Вечером Ирина зашла в спальню и увидела в коридоре свои вещи. Две стопки: свитера, домашние футболки, зимние колготки. Сверху лежал фен.
— Алёна.
— Мне полки нужны, — крикнула та из-за двери. — У меня вещи на стуле висят.
— Это мой шкаф.
— Он в моём коридоре стоит.
Вадим вышел из кухни со стаканом.
— Ир, ну она растёт. Найдём тебе куда сложить.
Ирина собрала стопки, отнесла в кладовку и сложила на верхнюю полку, где стояли банки с огурцами. Пахло рассолом и пылью. Фен положила сверху.
Легла в двенадцать. В час встала, села на кухне и открыла в телефоне заметки.
Написала: «дисконтная карта 004178».
В понедельник в восемь сорок Ирина вошла в свой кабинет на Стройбазе № 3 и включила компьютер.
Главным бухгалтером она работала здесь одиннадцать лет. Знала цену кубометра доски, знала, что керамогранит осенью дешевле, знала всех поставщиков по именам и голосам.
Она открыла базу, вбила номер карты лояльности — своей, оформленной на Токареву И. С. в год свадьбы, потому что сотрудникам полагалась скидка пятнадцать процентов.
Отчёт по продажам. Период: с января восьмилетней давности по сегодня.
Двести тринадцать документов.
Она листала медленно. Профнастил. Брус 100×150, восемнадцать кубов. Утеплитель, четырнадцать упаковок. Окна — заказ через фирму-партнёра, оплата с её карты. Дверь входная, металл, семьдесят одна тысяча. Душевая кабина, восемьдесят четыре тысячи, накладная от девятого августа — Алёнке, потому что «девочке нужна нормальная ванная». Плитка. Ламинат. Унитаз с инсталляцией. Лестница на второй этаж, косоуры, ступени из ясеня.
Итого по накладным: один миллион восемьсот семьдесят четыре тысячи.
«Мы же семья, Ир, чего бумажки плодить», — сказал ей Вадим на второй год, когда она спросила, где чеки за окна.
Бумажки плодила не она. Их плодила касса.
Ирина нажала «печать». Принтер зашуршал.
Заглянула Светка из отдела продаж.
— Ир, ты чего полтонны распечатала?
— Инвентаризацию.
— Чью?
— Свою.
Светка посмотрела на пачку, ничего не спросила и закрыла дверь.
В обед позвонил незнакомый номер.
— Ирина Сергеевна? Эдуард, агентство «Ключ-Сервис». По четвергу уточнить хотел.
— Уточняйте.
— Покупатели готовы вносить аванс, сто тысяч, предварительный договор. Вадим Николаевич сказал, вы в отъезде и оформите доверенность на него, я правильно понял?
Ирина посмотрела в окно. На складской площадке разгружали цемент, мешки глухо шлёпались о поддон.
— Кто вам сказал, что я в отъезде?
Пауза.
— Ну… супруг ваш.
— Я не в отъезде. Я в бухгалтерии.
— Так это ж прекрасно! — обрадовался Эдуард. — Тогда вообще без доверенности, сами и подпишете. Четверг, десять утра, нотариус на Кирова, восемь.
— Записала, — сказала Ирина и положила трубку.
В понедельник в семь вечера она поднималась на второй этаж по лестнице с табличкой «Юридическая консультация. Ковалёва М. Л.».
Марина Львовна, лет пятидесяти, в очках на цепочке, слушала не перебивая. Консультация — три тысячи за час, чек выбила сразу.
— Квартира наследственная?
— По закону, после бабушки. Свидетельство одиннадцатого года.
— Значит, личная собственность, статья тридцать шестая. Ни продать, ни подарить без вас нельзя. Доверенность не подписывайте ни в каком виде и ни на каких условиях.
— А если бы подписала?
— Тогда мы бы с вами разговаривали в другом кабинете и за другие деньги. — Марина Львовна сняла очки. — Что ещё?
Ирина рассказала про дом.
— Дом куплен родителями до брака. Это его личное имущество. — Юрист постучала колпачком по столешнице. — Но есть тридцать седьмая статья. Если в браке произведены вложения, значительно увеличившие стоимость, суд вправе признать имущество совместным. Ключевое слово — «значительно».
— Второй этаж, веранда, санузел.
— Значительно, — кивнула она. — Дальше начинается неприятное. Нужны доказательства. У людей обычно нет ничего: делали «на общие», расплачивались наличными, чеки выбросили. И суд разводит руками, потому что верить на слово он не обязан.
— Что считается доказательством?
— Всё, что имеет дату и сумму. Договоры, накладные, платёжки, банковские выписки. Свидетели слабее, но в связке работают. И обязательно экспертиза: строительно-техническая. Она скажет, сколько дом стоил до пристройки и сколько после.
Ирина достала из сумки папку и положила на стол.
Марина Львовна надела очки и листала минут семь. Один раз хмыкнула.
— Двести тринадцать накладных.
— Двести тринадцать.
— Ещё нужны движения по аренде. Если деньги приходили на вашу карту и в тот же день уходили ему — это идеальная цепочка.
— Есть.
— И происхождение четырёхсот тысяч, если сможете. Слова матери в суде стоят немного, а закрытие вклада в тот же день — много.
— Постараюсь.
Юрист сложила листы ровной стопкой и подвинула обратно.
— И последнее, самое срочное. Завтра, до работы, идите в МФЦ и подавайте заявление о невозможности регистрации перехода права без вашего личного участия. Бесплатно, десять минут, отметка вносится в реестр. После этого даже с доверенностью, добытой любым путём, сделки не будет.
— Когда лучше?
— Вчера.
В машине Ирина открыла банковское приложение и заказала выписку по счёту за восемь лет. Приложение ответило, что документ будет готов в течение суток.
Во вторник в восемь ноль пять Ирина взяла в МФЦ талон Е-114 и села к шестому окну.
— Заявление о невозможности государственной регистрации перехода права без личного участия собственника. Квартира на Гвардейской, двенадцать.
Девушка кивнула, застучала по клавиатуре.
— Паспорт и правоустанавливающий документ. Госпошлина не взимается. Отметку внесут в течение пяти рабочих дней, дата подачи — сегодняшняя.
— Мне нужна расписка о приёме документов.
— Разумеется.
Расписку Ирина убрала в пластиковый файл, купленный накануне в киоске у остановки, — первый документ в нём.
Выписка по её собственному счёту пришла на почту ещё ночью — двести восемьдесят страниц. Принтер в кабинете шуршал до обеда.
В обед на базу приехал Рустам.
Он брал у них товар лет десять, бригада была своя, работали чисто. Второй этаж в Ясенцах ставил он.
— Ирина Сергеевна! Сто лет.
— Рустам, у вас записи сохранились? По нашему дому.
Он подумал секунду, вышел к машине и вернулся с тетрадью в клеточку — толстой, с загнутыми углами и резинкой поперёк.
— У меня всё сохранилось. Я как считал, так и пишу. Я в этих телефонах не разбираюсь.
Открыл, полистал, нашёл. Столбики: даты, объёмы, суммы, подписи.
— Вот. Кровля — сто девяносто. Ставили в августе, дождь тогда шёл. Санузел с разводкой и стояком — сто сорок пять.
— Кто рассчитывался?
Рустам поднял на неё глаза.
— Вы. Я ж помню. Вадим Николаич приезжал, командовал, показывал, где что. А деньги давали вы. Один раз прямо у ворот, в машине, я на другой объект торопился.
— Вы это сможете сказать в суде?
Он помолчал, закрыл тетрадь и прижал резинкой.
— Скажу. Мне-то чего.
Во вторник после работы Ирина поехала к матери в Заречье.
Галина Петровна, семьдесят один год, жила в однушке с ковром на стене и геранью на всех подоконниках. Открыла на первый звонок — стояла, значит, в коридоре.
— Мам, мне бумажка нужна.
— Какая?
— Про четыреста тысяч.
Мать ушла в комнату. Скрипнула дверца серванта, потом зашелестело.
Вернулась с «Анной Карениной». Из книги вынула два листа.
Расходный кассовый ордер: выдано Токаревой Г. П., четыреста тысяч рублей. И выписка по вкладу — закрытие, та же дата.
— Мам. Ты это хранила?
— А я всё храню. — Галина Петровна села, сложила руки на клеёнке. — Ты вон бухгалтер, а бумажки не берёжешь.
Ирина держала ордер за уголок.
— Я тогда вклад закрыла, — сказала мать. — Двадцать один год копила. На похороны свои, если честно. Ты сказала — второй этаж, Мишке комната будет.
— Комнаты нет.
— Я знаю. Я была, видела. Там у Алёны спальня и гардеробная.
Помолчали. За окном прошёл троллейбус, дрогнули стёкла.
— Он мне сказал, вернёт к Новому году, — сказала мать.
— К какому?
— Он не уточнял.
Ирина убрала листы в файл. Мать посмотрела на неё внимательно, как в детстве, когда проверяла, не врёт ли.
— Ир. Ты что задумала?
— Пока считаю.
— Ну считай, — сказала мать. — Ты хорошо считаешь.
В среду в семь вечера Ирина приехала на Гвардейскую.
Домофон, третий этаж, дверь обита старым дерматином — бабушка обивала в девяносто седьмом. Открыла Оля, жиличка, с полотенцем на плече.
— Ой, Ирина Сергеевна! Проходите. Мы за коммуналку в понедельник заплатили, чек прислать?
— Потом. Оль, у вас были на прошлой неделе?
Оля переступила с ноги на ногу.
— Были. Я думала, вы в курсе.
— Расскажите.
— Мужчина и девочка. Открыли своим ключом. Я в душе была, вышла — они в коридоре стоят. Я чуть не закричала.
— Что сказали?
— Что от хозяйки. Что квартиру продают, надо фото. Девочка ходила и снимала. Спросила, чей холодильник.
— Чей?
— Наш. Мы свой привезли, ваш в кладовке стоит.
— Она его сфотографировала?
— Она всё сфотографировала. И ванную. Артём потом ругался: надо было не пускать. А как не пустить, если ключ есть.
Ирина прошла в кухню.
Бабушкин буфет стоял на том же месте, у окна. На дверце — карандашные чёрточки с датами, снизу вверх: Ира, шесть лет. Ира, девять. Ира, двенадцать.
— Оль, договор у нас до тридцать первого.
— Ага. Мы, кстати, хотели насчёт продлить поговорить, Артём премию получил, мы бы…
— Не получится.
Оля замолчала.
— Продаёте? — спросила осторожно.
— Нет. Въезжаю.
— Куда?
— Домой, — сказала Ирина.
В среду в десять вечера Вадим пришёл в кухню ласковый.
Это было хуже, чем когда он приходил злой. Ласковый он садился близко и говорил тихо — тем самым голосом, каким восемь лет назад звал её расписаться.
— Ир. Ну ты пойми, я ж для всех стараюсь.
От него пахло пивом и чем-то поверх.
Он положил на стол распечатку.
«Нотариус Дорошенко Л. В., ул. Кирова, 8. Четверг, 10:00».
— Полчаса, — сказал он. — Зашли, подписали, вышли. Эдик всё подготовил, там очередь по записи.
— Что подписываем?
— Предварительный. И доверенность заодно, чтоб я потом сам по инстанциям бегал.
— Я думала, я сама подпишу.
— Ир, ну ты ж на работе с девяти. — Он накрыл её руку своей. Ладонь была тёплая и тяжёлая. — Тебе оно надо — по окошкам сидеть?
Из коридора выглянула Алёна.
— Пап, а когда деньги придут, мне ноут можно?
— Всё можно, — сказал Вадим, не оборачиваясь.
Зазвонил телефон, на экране высветилось «Мама». Он вышел с трубкой на веранду, и через стекло было слышно: «Да в десять. Да будет, куда денется. Мам, не парься».
Мишка спал на диване в проходной комнате, свесив руку до пола. Ирина подняла ему руку и положила поверх одеяла.
Потом достала гладильную доску и погладила блузку на завтра.
В четверг Ирина встала в шесть.
Заварила Мишке какао, положила в рюкзак сменку. Вадим спал, накрывшись с головой.
В семь сорок она отвезла Мишку в школу.
В восемь сорок пять была в отделении банка: заказала заверенные копии выписок, с синей печатью и подписью операциониста, — Марина Львовна сказала, что в суд идут только такие.
В девять двадцать Ирина была на Гвардейской. Мастер с угла выкрутил старую личинку, поставил новую, поменял накладку. Пять тысяч четыреста, чек с QR-кодом. Она положила чек в тот же файл, где лежал ордер матери.
— Ключей сколько делать?
— Три. Два жильцам, до конца месяца.
— Обычно четыре берут. На всю семью.
— Три, — сказала Ирина.
Два ключа она отдала Оле в руки, под расписку на половине листа: «получены два ключа от нового замка, дата, подпись».
В девять пятьдесят набрала Эдуарда.
— Ирина Сергеевна! Мы уже подъезжаем, Вадим Николаевич…
— Объявление снимите.
— Простите?
— Объявление снимите. Квартира с продажи снята. Собственник — я, задатка не будет.
— Но… Вадим Николаевич уже с покупателями, они деньги сняли…
— Вадим Николаевич не собственник, — сказала Ирина. — Проверьте выписку, вы же агентство с базой.
В десять ноль четыре позвонил Вадим.
— Ты где?
— На Гвардейской.
— Мы у нотариуса стоим.
— Я знаю.
— Ирка, ты чего… тут люди, тут Эдик, тут…
— Замок я поменяла, — сказала она. — Заявление в Росреестр подала во вторник, у меня расписка с печатью. Без моего личного участия сделку не зарегистрируют, хоть с доверенностью, хоть с оркестром. И договор с жильцами я не продлеваю — они съезжают тридцать первого.
В трубке молчали. Потом:
— Ты чего творишь-то?
— Инвентаризацию, — сказала Ирина и отключилась.
В одиннадцать она была в Ясенцах. Дом стоял пустой: Алёна в школе, Вадим у нотариуса, свекровь у себя.
Ирина принесла из машины восемь картонных коробок из-под сантехники — взяла на складе, крепкие, с ручками.
Собирала быстро и по порядку. Мишкины вещи: школьная форма, куртка, ботинки на вырост, коробка с конструктором, ночник-черепаха. Свои: со средней полки кладовки, из-под банок, с антресоли. Документы — все, пачкой, включая свидетельство о рождении Мишки и полисы. Из кухни забрала одну вещь: синюю чашку с отбитым краем. Вымыла, вытерла, завернула в полотенце.
На стол — на свою сторону, туда, где стояло ведро, — положила две скреплённые пачки.
Первая: отчёт по продажам, двести тринадцать позиций, восемь лет, дисконтная карта 004178. Итог обведён.
Вторая: банковские выписки. Поступления от нанимателей квартиры на Гвардейской, ежемесячно, с назначением «аренда»; и в тот же день, иногда на следующий, — переводы на карту Вадима Николаевича Т. Копия расходного ордера матери и выписка по её вкладу.
Сверху — лист А4, разлинованный от руки, потому что печатать было негде.
«Вложения в дом по адресу: пос. Ясенцы, ул. Полевая, 14.
Материалы (накладные Стройбазы № 3) — 1 874 000
Аренда кв. на Гвардейской, 12, перечислено — 1 186 000
Средства Токаревой Г. П. (ордер прилагается) — 400 000
Пособия и декретные, перечислено — 190 000
ИТОГО: 3 650 000
Расчёт предварительный. Уточню после экспертизы.
И. С. Токарева»
И дата.
Вадим приехал, когда она выносила шестую коробку. Хлопнул дверцей, пошёл к ней через двор, обходя лужу.
— Поставь на место.
— Это Мишкино.
— Я сказал — поставь.
Ирина поставила коробку в багажник и закрыла его.
Следом вылезла Алёна — забрал по дороге, с последнего урока. Достала телефон и стала снимать.
— Ты не имеешь права! — Вадим встал перед капотом.
— На что?
— Это мой дом!
— Дом твой, — согласилась Ирина. — Второй этаж мой. И веранда. И санузел.
— Ты в нём восемь лет жила! Бесплатно жила!
— Три миллиона шестьсот пятьдесят тысяч, — сказала она. — Расчёт на столе, посмотришь.
Подъехало такси, из него вышла Тамара Ильинична — видимо, звонили сразу.
— Ты куда ребёнка тащишь? — закричала она от калитки. — В коммуналку свою?
— В квартиру. С отоплением и горячей водой.
— Бессовестная!
Алёна опустила телефон и сказала громко, чтобы слышали все:
— А ты нам вообще кто?
Ирина посмотрела на неё. Пятнадцать лет, кроссовки на толстой подошве, куртка, которую покупали в марте.
— Я тот человек, — сказала Ирина, — который заплатил за твою душевую кабину. Восемьдесят четыре тысячи, накладная от девятого августа. Она в пачке, четвёртый лист сверху.
Она села за руль. Вадим стукнул ладонью по стеклу — один раз, несильно.
Мишку она забрала в час, из продлёнки.
Ехали через переезд, стояли у шлагбаума, считали вагоны. На Гвардейской она заглушила мотор во дворе и показала пальцем на третий этаж.
— Вон те три окна.
— Наши?
— Наши.
— А сегодня мы где?
— Сегодня у бабушки.
Мишка подумал.
— А Алёнка?
— Алёнка дома.
Две недели они прожили у Галины Петровны в Заречье. Мишке поставили раскладушку между сервантом и геранью; он объявил, что это как в поезде, и был доволен. Мать варила суп каждый день и ни разу не спросила, правильно ли дочь поступила.
Спросила другое:
— Он звонил?
— Восемь раз в четверг. Потом перестал.
— А Тамара?
— Тамара прислала сообщение, что я разрушила семью.
Мать поставила перед ней тарелку.
— Ешь.
Мишку перевели в двадцать первую школу, ту, что во дворе. В Ясенцах документы отдали за один день, завуч даже не спросила почему.
Тридцать первого Оля с Артёмом съехали. Оставили на буфете оба ключа, записку с показаниями счётчиков и пакет с гречкой — «не тащить же».
Ирина открыла дверь своим и пропустила Мишку вперёд.
— Мы приехали, — сказала она.
Отмыла окна, сняла с балкона чужую сушилку, вытащила из кладовки бабушкин холодильник. Он завёлся с третьей попытки и загудел на всю кухню.
Мишка выбрал комнату с балконом. У буфета он встал спиной к дверце, прижался затылком и сказал:
— Меряй.
Ирина взяла карандаш и провела чёрточку выше всех предыдущих. Подписала: «Миша, 7».
Иск подала в ноябре. Признать дом в Ясенцах совместной собственностью и определить долю — статья 37 Семейного кодекса: вложения в период брака, значительно увеличившие стоимость.
Марина Львовна листала пачку долго.
— Двести тринадцать накладных по карте покупателя, — сказала она наконец. — Кто додумался?
— Я там работаю.
Госпошлина при цене иска 1 450 000 вышла двадцать девять тысяч пятьсот. Строительно-техническая экспертиза — пятьдесят пять тысяч, платить пришлось со вклада, который она открывала Мишке на «потом».
Эксперт приехал в Ясенцы в феврале, в мороз, мерил дальномером, фотографировал, лазил на второй этаж. В заключении написал: без учёта пристроенных и надстроенных помещений рыночная стоимость домовладения составила бы 2 640 000; с учётом — 5 880 000. Удорожание — 3 240 000.
Развод дали в марте, заседание длилось двенадцать минут. Пошлина — пять тысяч. Алименты на Мишку — четверть, приходили через раз.
По дому до решения не дошло: в апреле, за неделю до заседания, Вадим согласился на мировое. За Ириной признали одну четвёртую долю в праве; он обязался выкупить её за один миллион триста пятьдесят тысяч — двести тысяч сразу, остальное по тридцать тысяч ежемесячно. Двести тысяч внесла Тамара Ильинична, сняла со вклада. Ирина расписалась в получении и выдала расписку с паспортными данными обеих сторон.
Определение суда об утверждении мирового соглашения она подшила в папку с надписью «Ясенцы».
Вадим приезжал дважды. Первый раз — без звонка, стоял у домофона сорок минут, потом уехал. Второй — позвонил накануне, привёз Мишкин самокат и коробку с конструктором, которую забыли. Его пустили в коридор, дальше он не пошёл.
Четырнадцатого ноября на карту пришли тридцать тысяч.
Ирина открыла на кухне ноутбук, создала таблицу, назвала «Ясенцы. Приход» и внесла первую строку: дата, сумма, назначение, остаток — 1 120 000. Сохранила, закрыла крышку.
Два новых ключа, на кольце без бирки, лежали в верхнем ящике комода — там, где раньше лежала связка с зелёной. Один её, второй Мишкин. Третьего комплекта она не делала.
