Виталий застегивал куртку в прихожей и выворачивал карманы в поисках второй перчатки, хотя на улице стоял конец сентября и перчатки ему были совсем не нужны. Олеся стояла в дверях кухни с половником в руке, она как раз снимала пробу с борща, и смотрела, как он ощупывает подкладку.
– Ты ужинать будешь, когда вернешься? Мне ждать?
– Не жди, я сам разберусь, – сказал он, не поднимая головы. – К Сереге заеду, потом, может, в бар сходим. К двенадцати буду дома.
– Перчатка на полке лежит, под шапкой.
Он нашел перчатку, сунул обе в карман и вышел, коротко ткнувшись губами ей куда-то в висок. Дверь он закрыл осторожно, придержав ручку, как закрывал когда-то, когда дети были маленькими и спали в соседней комнате. Олеся постояла еще немного, потом вернулась к плите и выключила газ под кастрюлей, где варился борщ на два дня.
За двадцать лет у них сложилось правило, о котором никто специально не договаривался: задерживаешься, так напиши. Виталий возвращался и в два ночи, и под утро, когда у Сергея отмечали юбилей или когда мужики застревали на рыбалке, но короткое сообщение приходило почти всегда. Обычно там стояло одно и то же: все норм, задержусь. Олеся досмотрела серию, погладила себе блузку на понедельник и легла около одиннадцати, оставив в прихожей свет.
Проснулась она в начале третьего и первым делом сунула руку под подушку за телефоном. Экран был пустой, ни одного сообщения. Ботинок Виталия на коврике в прихожей тоже не оказалось. Олеся решила, что он выпил лишнего и теперь стесняется звонить, и даже хмыкнула, натягивая халат.
В половине третьего она набрала его сама. Женский голос в трубке вежливо сообщил, что абонент выключен или находится вне зоны действия сети. Олеся написала ему: Ты где? Все нормально? Сообщение так и осталось с одной серой галочкой. Она положила телефон на тумбочку экраном вверх, потом передумала и унесла его с собой на кухню, где зачем-то достала из холодильника кастрюлю с борщом, посмотрела на нее и убрала обратно.
К трем часам она уже надела джинсы и свитер, будто собиралась куда-то ехать, хотя ехать было некуда. Она не знала, в какой бар они пошли, а в городе их было штук сто. Олеся открыла в телефоне список больниц, прочитала первые три названия и закрыла его, потому что пальцы начали путать буквы. Так, одетая, она и просидела в прихожей на пуфике до четырех, держа телефон на коленях.
В четыре она позвонила Сергею. Он взял трубку после шестого гудка и сказал хриплое алло таким голосом, каким отвечают на звонок с работы в выходной.
– Сережа, это Олеся. Виталик у тебя?
На том конце стало тихо, только кто-то шуршал одеялом. Сергей молчал так долго, что Олеся отняла телефон от уха и проверила, не сбросился ли вызов.
– Да вроде разошлись около одиннадцати, – сказал он наконец. – Я думал, он уже дома давно.
– Какое вроде, Сережа? Ты на часы не смотрел, что ли?
– Олесь, ну четыре утра, я сплю вообще-то.
– А кто с вами еще был?
– Да обычной компанией, – ответил он так быстро, будто ответ лежал у него наготове. Потом помолчал и добавил уже мягче: – Олеся, ты не переживай. Он взрослый мужик, наверное, просто где-то завис. Утром объявится.
Она хотела спросить, где именно взрослый мужик может зависнуть с выключенным телефоном, но Сергей уже говорил ей спокойной ночи. Олеся сидела в прихожей с погасшим экраном в руке и слушала, как у соседей сверху заработал лифт. Сергей всегда говорил уверенно, он двадцать лет водил фуры и помнил каждый поворот на трассе до Воронежа. Время, когда ушел его лучший друг, он вдруг запомнить не смог.
Виталий пришел в начале десятого. Ключ повернулся в замке ровно, без спешки, и Олеся, которая к этому времени сварила себе третий кофе и не выпила ни одного, вышла в прихожую. Он снял куртку, повесил ее на крючок, разулся и первым делом прошел в комнату, где у него лежала зарядка. Воткнул телефон, подождал, пока загорится экран, и только потом посмотрел на нее.
– Ты чего такая? Не спала, что ли?
– Где ты был ночью?
Он даже не стал изображать удивление и прошел на кухню, потирая шею.
– У Сереги остался, – сказал он и открыл холодильник. – Борщ есть еще?
– Есть. Сережа мне в четыре утра сказал, что ты от него в одиннадцать ушел.
Виталий как раз тянул кастрюлю с верхней полки и замер, держа ее на весу. Это длилось секунду, может, две, потом он поставил кастрюлю на плиту и щелкнул зажигалкой.
– Перепутал он, – сказал Виталий, глядя в синий огонь. – Все же выпили, кто там на часы смотрел. Ты зачем ему вообще звонила в такое время? Людей перебудила.
– А мне ты не мог позвонить?
– Телефон сел, Олесь. Ну сел. Что мне теперь, повеситься?
Раньше она бы не отстала. Она знала за собой эту привычку, которую дочь называла маминым следствием: звонила бы сейчас Косте, потом его жене, потом снова Сергею, переспрашивала бы, во сколько, кто заказывал такси, почему разрядился телефон, если утром был заряжен на сто процентов. К обеду у нее была бы восстановлена вся ночь по минутам, и Виталий весь день ходил бы надутый, а вечером сказал бы, что жить с ней все равно что жить в отделении полиции.
Олеся взяла свой телефон, открыла контакты и долистала до Кости. Палец повисел над его именем, потом она заблокировала экран и положила телефон в карман халата.
– Понятно, – сказала она.
– Что тебе понятно?
– Борщ сам разогреешь, сметана на двери.
Она ушла в ванную и включила воду. Виталий через пару минут постучал в дверь, Олеся слышала, как он переминается с ноги на ногу.
– Олесь, ты чего? Ты сейчас дуться будешь весь день?
– Не буду.
– Ну а чего тогда?
Она не ответила, и он еще немного постоял под дверью, а потом ушел. На кухне звякнула крышка, потом что-то зашипело, наверное, борщ убежал на плиту.
Татьяна позвонила в два часа, когда Олеся стояла на рынке у мясного прилавка и ждала, пока продавщица взвесит ей лопатку на котлеты. Таня была женой Кости, они дружили семьями лет пятнадцать, ездили вместе на шашлыки и однажды даже в Анапу, но звонила она Олесе обычно перед днем рождения, чтобы спросить, что купить в подарок.
– Олесь, привет. Слушай, а Виталик не будет сердиться, что я тебе звоню?
– С чего бы ему сердиться? – Олеся переложила пакет с картошкой в другую руку. – Тань, вы вчера с ними были?
– Я дома была, Костя ходил.
– Ну и где они были после одиннадцати?
Татьяна замолчала. В трубке было слышно, как у нее работает телевизор и кто-то там громко смеется.
– Тань, мне подробности не нужны, – сказала Олеся. – Мне только понять, где он был после одиннадцати. Сережа говорит, разошлись, Виталик говорит, у Сережи ночевал. Кто-то из них врет, и мне просто интересно, кто.
– Олесь, тебе лучше самой с ним поговорить.
– О чем поговорить?
– Ну с ним, – повторила Таня. – Не со мной же.
Продавщица протянула Олесе пакет с мясом, Олеся кивнула ей и забыла взять.
– Подожди, – сказала она громче, чем хотела, и мужчина в очереди обернулся. – Это что получается, Костя знает, Сережа знает, ты знаешь. А я, значит, должна узнавать последней? Вы там что, все вместе это обсуждаете за шашлыками?!
Татьяна долго молчала. Олеся уже решила, что та сейчас положит трубку, но Таня сказала тихо, почти виновато:
– Я думала, ты давно все знаешь.
После этого Таня сразу отключилась, даже не попрощавшись. Олеся постояла с телефоном у уха, потом сунула его в карман и пошла к выходу с рынка. Продавщица кричала ей вслед, что она забыла мясо и что уже заплачено, и Олеся вернулась, взяла пакет и сказала спасибо, не глядя на нее.
Дома Виталий спал в спальне, раскинувшись поперек кровати прямо в джинсах. Олеся закрыла к нему дверь, убрала мясо в холодильник и остановилась перед календарем, который висел на дверце уже девятый месяц. Календарь она покупала каждый год в одном и том же киоске у остановки и записывала туда все: врачей, дни рождения, оплату за квартиру, планы на выходные.
В марте ручкой было написано: театр, 19:00, с Виталиком. Она тогда купила билеты на спектакль, который хотела посмотреть два года, а он за час до выхода позвонил и сказал, что на работе завал и он не успеет. Билеты она так и не сдала, они до сих пор лежали в ящике со счетами. В мае стояло: Костя, день рождения. Виталий поехал туда один, сказал, что будут одни мужики и ей там будет скучно. В июле была обведена суббота, они собирались на дачу к ее сестре, и в пятницу вечером Виталий сказал, что у него спина и он никуда не поедет. Олеся тогда поехала одна, а когда вернулась в воскресенье, спина у него уже прошла.
Она провела пальцем по всем этим записям и сняла календарь с магнита. Потом снова повесила, ровно, как висел.
Летом, когда Ирина прислала фотографии с выпускного своей подруги, Олеся хотела показать их Виталию на его телефоне, потому что у него экран был больше. Она набрала код, который знала лет пять, дату рождения их сына, и телефон дрогнул и показал ошибку.
– Ты пароль поменял?
– Ну поменял, – сказал Виталий из ванной. – Там с банком что-то было, сказали поменять.
– И какой теперь?
– Олесь, ну дай я сам открою, что ты хочешь посмотреть?
Тогда она отдала ему телефон и ничего больше не спросила. Она вообще много чего не спрашивала в последние месяцы. Виталий стал задерживаться после работы по вторникам и четвергам, говорил, что у них новый начальник и что все сидят допоздна. Когда она однажды спросила, что с ним происходит, он ответил, что устал, что ему пятьдесят два года и ему нужно хоть немного личного пространства. Олеся тогда кивнула и даже стала уходить в другую комнату, когда он разговаривал по телефону, потому что не хотела превращаться в жену, которая проверяет карманы.
Дети уже давно жили отдельно. Ирина снимала квартиру с подругой на другом конце города и работала в аптеке, Денис учился в Петербурге и звонил по воскресеньям, если не забывал. Квартира стала большой и тихой, и вечерами они с Виталием сидели в разных комнатах с разными телевизорами.
Олеся несколько раз говорила ему прямо. Последний раз это было в августе, на этой самой кухне, когда он в одиннадцатом часу вернулся с работы и сразу пошел в душ.
– Виталь, если у тебя кто-то есть, ты лучше скажи. Я переживу, честно. Я не переживу, если ты мне будешь врать.
Он тогда засмеялся, вытирая голову полотенцем.
– У тебя просто накрутились мысли, Олесь. Сериалов своих насмотрелась.
И ушел смотреть футбол, а она осталась мыть за ним тарелку.
Сейчас Олеся открыла ящик со счетами, нашла там два театральных билета, сложенных пополам, и долго разглаживала их на столе ладонью. За стеной скрипнула кровать, потом в коридоре зашлепали босые ноги, и Виталий заглянул на кухню, помятый, с красной полосой от подушки на щеке.
– Слушай, а котлеты будут сегодня? Я видел, ты мясо принесла.
Олеся сложила билеты обратно, убрала их в ящик и задвинула его коленом.
– Будут, – сказала она.
***
Котлеты она нажарила в тот же вечер, целую сковородку, и Виталий съел четыре штуки, макая их в кетчуп прямо из бутылки. Он хвалил их громко, два раза сказал, что у Таньки Костиной котлеты резиновые, а у нее как в детстве, и все время поглядывал на Олесю поверх тарелки. Она кивала и мыла сковородку, хотя сковородка давно была чистая.
Два дня в квартире было тихо и вежливо. Виталий вынес мусор без напоминания, починил наконец дверцу шкафа в прихожей, которая полгода висела на одной петле, и в понедельник вернулся с работы ровно в семь. Олеся смотрела на все это молча и ни разу его не похвалила. Вопросов она больше не задавала, и от этого он ходил по квартире осторожно, как по чужой.
Во вторник вечером он ушел в душ, а телефон оставил на кухонном столе рядом с хлебницей. Олеся резала огурцы на салат, когда экран загорелся и коротко звякнул. Она не тянулась к нему, телефон лежал прямо перед ней, и сообщение высветилось целиком, крупными буквами, потому что Виталий год назад увеличил шрифт, жалуясь на глаза.
От Сереги пришло: Ты хоть ей ничего не рассказывай, она и так уже что-то подозревает.
Олеся отложила нож и вытерла руки о полотенце. Экран погас через полминуты, а она так и стояла над столом и смотрела на темный прямоугольник, пока в ванной не перестала шуметь вода. Брать телефон и листать переписку она не стала. Ей хватило того, что прочиталось само.
Виталий вышел в майке, с полотенцем на шее, и сразу полез в холодильник за минералкой.
– Тебе Сережа написал, – сказала Олеся.
Он обернулся, увидел телефон на столе и взял его быстрее, чем следовало, одним движением сунув в карман спортивных штанов.
– Ну написал. Чего там?
– Кто она, Виталь?
– Кто она? – переспросил он и открутил крышку у бутылки. – Ты про что вообще?
– Про женщину, с которой ты встречаешься. Как ее зовут?
Он сделал большой глоток, потом еще один, и долго закручивал крышку обратно, хотя она никак не попадала в резьбу. Олеся ждала и не сводила с него глаз. Огурец на доске начал пускать сок, и она машинально сдвинула кружочки в кучку краем ножа.
– Не начинай сейчас, – сказал он наконец.
– То есть она есть?
– Я не хочу обсуждать это в таком тоне.
– В каком тоне?! – Олеся бросила нож на доску, и он съехал на пол, звякнув о плитку. – Я с тобой разговариваю нормальным тоном! Я два дня вообще с тобой не разговариваю! Тебе какой тон нужен, Виталь, чтобы ты мне ответил, есть у тебя баба или нет?
Он поднял нож, положил его в раковину и вышел из кухни. Через минуту в комнате включился телевизор, какие-то новости, и звук он сделал погромче. Олеся постояла, потом достала из шкафа миску, ссыпала туда огурцы и поставила салат в холодильник, не заправив. Она все еще держала в руке полотенце и заметила его только тогда, когда закрыла дверцу.
Ирине она позвонила из ванной, пустив воду, чтобы не было слышно. Дочь ответила сразу, на фоне у нее гремела посуда.
– Ир, я у тебя поживу немного? Неделю, может, две.
– Мам? – Грохот на том конце прекратился. – Что случилось? Вы поругались?
– Ира, можно или нет?
– Конечно, можно, ты чего. Мам, что он сделал? Я ему сейчас сама позвоню.
– Не надо никому звонить, – сказала Олеся. – Ни ему, ни Денису. Пожалуйста, Ир, вообще не лезь туда. Я сама.
Ирина помолчала, и Олеся слышала, как она дышит в трубку, как в детстве, когда хотела спорить и боялась.
– Ладно. Раскладушка у нас есть. Ты когда приедешь?
– Скоро. Я скажу.
Утром Олеся отпросилась с работы на два часа и пошла смотреть квартиру, которую нашла ночью на сайте, лежа на краю кровати спиной к храпящему Виталию. Однушка была в пятиэтажке через дорогу от ее поликлиники, где она пятнадцать лет сидела в регистратуре. Хозяйка, полная женщина с крашеными рыжими волосами, водила ее по комнате и рассказывала, что здесь жила ее мама, что обои она переклеила весной и что соседи тихие, одни пенсионеры.
– Вы одна будете жить? – спросила хозяйка, открывая окно на кухне, которое заедало.
– Одна.
– Ну и хорошо. А то мне тут с мужиками не надо, они курят на балконе.
Олеся перевела ей залог прямо там, стоя у подоконника, и получила два ключа на колечке с пластмассовой клубникой. Клубнику она хотела снять, но так и не сняла.
Собиралась она вечером, пока Виталий был на работе. Две спортивные сумки она достала с антресоли, где они лежали с той самой поездки в Анапу, и одна до сих пор пахла морем и чужим кремом от загара. Она складывала паспорт, полис, свидетельство о браке, свою медицинскую карту, таблетки от давления и от желудка, три рабочие блузки, юбку и халат. Подумала и положила сверху фотографию детей, где Денису было шесть, а Ирине девять, и они сидели на заборе у бабушки на даче.
Сервиз, который подарила свекровь, она оставила в серванте. Шторы, которые сама шила, оставила висеть. Телевизор, утюг, кастрюли, плед, который она двадцать лет таскала с дивана на дачу и обратно, тоже остались на своих местах. Ящик со счетами она открыла, посмотрела на театральные билеты и задвинула обратно. Через полтора часа обе сумки стояли в прихожей, и в квартире почти ничего не изменилось, только в ванной на полке стало пусто с ее стороны.
Виталий вернулся в начале восьмого. Он увидел сумки, перешагнул через одну, повесил куртку и только потом оглянулся.
– Это что? Ты к сестре на дачу собралась?
– Нет.
– А куда тогда? – Он заглянул на кухню, увидел пустую плиту и снова вернулся в прихожую. – Олесь, ты куда собралась?
– Я переезжаю, – сказала Олеся. Она сидела на пуфике, на том же самом, где просидела ту ночь, и держала на коленях пакет с обувью. – Квартиру сняла рядом с работой. Завтра подаю на развод.
Он засмеялся, но смех вышел короткий и сразу кончился.
– Ты серьезно сейчас? Из-за чего? Из-за одной ночи?
– Из-за одной ночи, – повторила она.
– Олеся, ну ты чего, ну подожди. – Виталий присел перед ней на корточки, как перед ребенком, и попытался взять ее за руку, но она держала пакет. – Ну зачем так резко? Мы же даже не поговорили нормально. Двадцать лет, Олесь, ты что, ты вот так соберешься и уйдешь?
Лицо у него стало растерянным, губы дергались, и он все пытался заглянуть ей в глаза снизу. Таким она его видела один раз, когда Ирина в пять лет упала с качелей и разбила подбородок.
– Ты в ту ночь пришел в девять утра, – сказала Олеся. – Сказал, что был у Сережи. Сережа мне за пять часов до этого сказал, что ты ушел в одиннадцать. Таня мне сказала, что думала, я давно все знаю. А ты мне позавчера сказал не начинать. Я и не начинаю, Виталь.
– Олесь, да Сережа сам не знает, что пишет…
– Ты много лет просил меня тебе доверять, – перебила она. – Говорил, что я накручиваю, что я сериалов насмотрелась, что тебе нужно пространство. Я тебе доверяла и пространство давала. А теперь ты сам сделал так, что мне больше не надо ничего проверять. Вообще ничего.
Он поднялся с корточек, ушел на кухню и стал там зачем-то открывать и закрывать шкафчики. Потом вернулся со стаканом воды, отпил и поставил стакан на полку для обуви.
– Это все не так просто, как ты думаешь, – заговорил он быстро. – Там ничего серьезного, понимаешь? Вообще ничего. Ну было, ну да, я дурак, я сам не знаю, как так вышло. Я семью не собирался разрушать, Олесь. Я бы все исправил. Я бы закончил это все, честное слово, я уже собирался.
– Когда собирался?
– Ну вот… на днях. Я бы сам тебе потом…
– Виталь, – сказала Олеся и встала. – Я тебя об одном спрошу. Если бы я не узнала, ты бы сам мне рассказал?
Он посмотрел на сумки, на стакан на полке, на нее. В соседней квартире кто-то включил дрель, и она визжала секунд десять, потом затихла. Виталий так ничего и не сказал.
Олеся кивнула, наклонилась и застегнула молнию на второй сумке, которая была не до конца закрыта. Молнию заело на углу, и она дернула ее два раза.
– Ну вот, – сказала она. – Мне этого хватит.
– Олеся, ну куда ты на ночь глядя! – крикнул он, когда она уже взялась за ручку двери. – Ну давай хоть утром! Я на диване лягу, хочешь, я к Сереге уйду!
– Я к Ире еду. Не звони ей, пожалуйста.
Ирина встретила ее у подъезда в тапочках и куртке, накинутой на пижаму, взяла у нее тяжелую сумку и всю дорогу по лестнице молчала. Только на третьем этаже остановилась, перехватила сумку поудобнее и спросила, не оборачиваясь:
– У него кто-то есть, да?
– Ир, давай завтра.
– Я так и знала, – сказала Ирина и пошла дальше. – Я ему на день рождения звонила в мае, он говорил со мной и все время кому-то шептал там, что сейчас, сейчас. Я тогда еще подумала.
Олеся ничего ей на это не ответила и только забрала у нее вторую сумку. Ночью она спала на раскладушке, которая скрипела от каждого движения, и утром у нее болела спина, но выспалась она впервые за неделю.
В восемь утра она приехала к своему бывшему дому, поднялась на четвертый этаж и позвонила в дверь, хотя ключ у нее был. Виталий открыл сразу, небритый, в той же майке, в которой выходил из душа два дня назад. За его спиной на кухне работал чайник.
– Олесь, заходи. Я не спал вообще, слушай, давай поговорим нормально…
Она протянула ему свои ключи от квартиры, со старым брелоком в виде маленького футбольного мяча, который когда-то подарил Денис.
– Это твои, – сказала она. – Вещи остальные я потом с Ирой заберу, она тебе позвонит заранее. Адрес мой тебе знать не обязательно, но если вдруг узнаешь, то не приходи туда без предупреждения. Я не открою.
– Олеся…
– Ты меня услышал?
Он взял ключи и стоял с ними, будто не знал, куда их теперь девать. Олеся развернулась и пошла вниз по лестнице, а он так и остался в дверях, и она слышала, что дверь за ней не закрылась.
У нотариуса они встретились через пять недель, в начале ноября. Контора была в полуподвале на Садовой, в коридоре стояли три стула, и на одном из них уже сидел Виталий, в пиджаке, который она покупала ему на Ирин выпускной. Пиджак сидел на нем плохо, он похудел, и под глазами у него было темно. Он встал, когда она вошла, и сделал движение, будто хотел помочь ей снять пальто, но не помог.
– Привет. Ты хорошо выглядишь.
– Здравствуй.
Нотариус, молодая женщина с очень длинными ногтями, разложила перед ними бумаги и стала объяснять про соглашение о разделе, про доли, про то, кто куда выписывается. Олеся читала каждый лист и подписывала там, где ставили галочку. Виталий подписывал не глядя, а между подписями все пытался что-то сказать.
– А помнишь, мы эту квартиру когда брали, ты в ванной плакала, что плитка не та? – сказал он, когда нотариус вышла за печатью.
– Помню.
– Я вот сейчас хожу там и думаю, ну и нормальная же плитка.
Олеся промолчала и перевернула подписанный лист. Он покрутил ручку в пальцах и положил ее на стол.
– Олесь, ну может, мы рано все это? Я же с ней уже все. Я с ней не вижусь, правда. Можно же сесть и спокойно все обсудить, по-человечески. Я тебе все расскажу, как было, сколько, кто там знал, я ничего скрывать не буду.
– Не надо, Виталь.
– Ну а как не надо? Ты же даже не знаешь ничего толком.
– Я не собираюсь выяснять, сколько месяцев это было и кто из твоих друзей мне при этом в глаза улыбался, – сказала Олеся и подровняла стопку бумаг краем ладони. – Я этим двадцать лет занималась, проверяла, переспрашивала, думала, что я ненормальная. Мне больше не хочется собирать доказательства, что ты давно со мной не так, как раньше. Я это и так знаю.
Нотариус вернулась, шлепнула печать в трех местах и протянула каждому по папке. Олеся убрала свою в сумку и застегнула ее. Виталий все еще сидел, держа свою папку на коленях обеими руками.
– Ты правда ничего не хочешь знать? – спросил он, когда она уже встала.
Олеся надела пальто и поправила воротник.
– Нет, Виталий. Я уже достаточно узнала.
Она кивнула нотариусу, вышла в коридор, поднялась по четырем ступенькам к выходу и толкнула тяжелую дверь на улицу, не дожидаясь, пока он договорит у нее за спиной.
