Автобус номер сто сорок два всегда приходил с опозданием на тринадцать минут. Тамара Васильевна знала эту особенность расписания наизусть, потому что ездила этим маршрутом двадцать два года подряд, с тех самых пор, как комбинат легкой промышленности перевели на окраину города. Осенью в салоне всегда тянуло сыростью от мокрых пальто, пахло резиновыми подошвами и остывшим бензином. Люди молча смотрели в мутные окна, берегли тепло, думали о своем.
Тамара сидела у прохода, положив тяжелую сумку на колени. В сумке лежали две пачки творога, банка сметаны и стеклянная банка с вишневым вареньем, которую передала сватья еще в августе. День выдался тягучим, на складе готовой продукции весь вечер пересчитывали тюки с хлопчатобумажным полотном, спина гудела, а в голове вертелась одна мысль: успеть бы перехватить мужа до вечернего выпуска новостей, пока он не уселся перед экраном.
Дома было тихо. Анатолий сидел на кухне за полированным столом, покрытым пожелтевшей клеенкой в мелкую клетку. Перед ним стояла пустая эмалированная кружка. Он не включал верхний свет, довольствуясь тусклым светильником над раковиной. Когда ключ повернулся в замке дважды, Анатолий даже не шелохнулся, только провел широкой ладонью по гладкой поверхности стола.
— Припозднилась, — произнес он глуховато, глядя куда-то в сторону холодильника.
— Ревизия на комбинате, Толя. Сама не рада, — Тамара сняла плащ, аккуратно повесила его на деревянные плечики в прихожей и заглянула на кухню. — Ужинал? Макароны в кастрюле остались, я утром варила.
— Не до макарон сейчас, — Анатолий наконец поднял глаза. Лицо у него было тяжелое, брови сдвинуты к переносице, взгляд упрямый, какой появлялся всегда, когда он принимал решение без спроса и заранее готовился к отпору. — Садись, Тамара. Разговор есть. Серьезный.
Тамара опустилась на табурет, не снимая теплой кофты. Сквозняк из форточки приятно холодил шею.
— Что стряслось? С завода опять сокращения?
— С заводом все в порядке, план гоним, — отрезал Анатолий. Он пододвинул кружку ближе к себе, повернул ее ручкой влево, потом вправо. — Звонил сегодня старший брат. Виктор. Из Заречья.
Тамара внутренне напряглась. Звонки из Заречья никогда не приносили спокойствия. Родственники мужа вспоминали о городской родне исключительно в двух случаях: когда нужно было пристроить мешки с картошкой по завышенной цене или когда требовалось где-то перекантоваться на время оформления справок в областном центре.
— Ну и что Виктору понадобилось? — ровным тоном спросила она.
— Не понадобилось, а помочь люди хотят, — веско произнес Анатолий, выделив каждое слово. — У них в колхозе реорганизация, работы почитай нет. Сын его, племянник мой Женька, с невестой мается по углам, жилья своего нет, угол снимать — грабеж средь бела дня. А у нас что? У нас дом в Березовке пустой стоит. Всю осень пустой, всю зиму пустой будет. Земля зарастает, забор того и гляди покосится.
Тамара замерла. Дом в Березовке строил ее отец, Василий Семенович, отдавший сорок лет железнодорожному депо. Каждое бревно там было отесано отцовскими руками, каждая яблоня в саду посажена матерью. После ухода родителей Тамара ездила туда каждую весну, мыла полы с хозяйственным мылом, белила печь, берегла родовое гнездо как самое дорогое, что осталось от прошлой безмятежной жизни.
— Березовка тут при чем, Толя? Мы же закрыли дом на две недели назад. Воду из труб слили, ставни заколотили гвоздями, счетчики опечатали.
— Вот именно, закрыли, — повысил голос Анатолий. — Стоит махина без присмотра, окна темные, хоть кого привлекай. Залезут бродяги, растащат инструмент, медные провода со стен сдерут, печь раскурочат. Ты об этом подумала? Нет, ты только о своих занавесках думаешь. А я с Виктором все обсудил по-мужски. Завтра они с Женькой на утренней электричке приезжают с вещами. Заселяются в Березовку на постоянку. Будут жить, топить печь, порядок наводить. Одним словом, сторожить добро.
Воздух на кухне словно загустел. Тамара смотрела на мужа, с которым прожила тридцать один год под одной крышей, и не узнавала человека напротив.
— Какое добро они собрались сторожить? — медленно выговорила она. — Отцовский дом? Без моего согласия? Ты забыл, чей это дом по бумагам?
— По бумагам, по бумагам! — Анатолий с грохотом опустил ладонь на клеенку. — Снова за свое! Тридцать лет вместе живем, а у тебя все твое да мое! Я там крышу перекрывал шифером десять лет назад? Перекрывал! Колодец чистил? Чистил! Значит, дом наш общий, семейный. А Виктор мне родной брат, не чужой человек с улицы. Женька парнем толковым растет, руки откуда надо растут. Они дом протопят, огород весной распашут, порядок наведут. Какая тебе разница, кто там дышит, если мы сами в городе сидим?
— Разница огромная, — Тамара поднялась, чувствуя, как внутри поднимается горячая, глухая волна протеста. — Виктор твой три года назад у соседа по деревне культиватор взял и не вернул, пока председатель не вмешался. А Женька в двадцатилетнем возрасте нигде дольше трех месяцев не задержался. Ты их пустишь в родительский дом — мы потом сами туда на порог не ступим.
— Хватит родню мою грязью поливать! — рявкнул Анатолий, поднимаясь во весь рост. Он был крупным, грузным мужчиной, привыкшим, что на работе в цехе его слушаются беспрекословно. — Решено уже. Слово сказано. Завтра в восемь утра я еду на вокзал встречать Виктора с вещами. Ключи от Березовки я из серванта взял.
Тамара похолодела. Она быстро шагнула в комнату, распахнула дверцу старого полированного серванта, где за хрустальной салатницей всегда лежала тяжелая связка с латунными ключами от деревенского дома. Место было пусто.
— Ты взял ключи тайком? — ее голос стал пугающе тихим.
Анатолий вышел следом, встал в дверном проеме, загородив свет из коридора.
— Не тайком, по праву хозяина в доме взял. Хватит истерик, Тамара. Завтра люди приедут издалека, с узлами, с чемоданами. Ты думаешь, я перед родным братом дверь захлопну из-за твоих капризов? Стыдоба на всю округу пойдет. Скажут: городская зазналась, родню на порог не пустила. Перезимуют, приглядят за хозяйством, весной спасибо скажешь. Всё, разговор окончен. Я спать пошел, смена тяжелая была.
Он развернулся, шаркая домашними тапочками, ушел в спальню и плотно прикрыл за собой дверь.
Тамара осталась одна посреди темной гостиной. Настенные часы с маятником мерно отсчитывали секунды: тик-так, тик-так. В серванте тускло поблескивали граненые рюмки, оставшиеся от материнского приданого. В груди все сжалось в тугой узел. Отдать ключи от родительского дома чужим, нечистоплотным рукам означало предать память отца, который каждую доску подгонял фуганком так, чтобы комар носа не подточил.
Но хуже всего было другое. Тамара слишком хорошо знала деверя Виктора. Человек он был хитрый, прилипчивый и злопамятный. Если он ступит за порог Березовки и положит свои вещи на отцовский сундук, выставить его оттуда законным путем станет задачей почти невыполнимой без грандиозного позора на весь район.
Она вернулась на кухню, не зажигая свет, села у окна. На улице шел мелкий осенний дождь, фонари расплывались желтыми пятнами на мокром асфальте. Времени оставалось ровно до утра.
В половине седьмого утра квартира наполнилась резкими звуками. Анатолий громко умывался, хлопал дверью ванной, гремел чайником. Тамара уже была на ногах. Она стояла у окна, одетая в свой серый шерстяной свитер и плотную юбку, держа в руках дорожную сумку.
Муж вошел на кухню, застегивая на ходу пуговицы фланелевой рубахи. Увидев сумку на полу, он нахмурился:
— Это еще зачем? Куда собралась ни свет ни заря?
— С тобой еду, — спокойно ответила Тамара. Голос ее звучал ровно, без единого признака вчерашнего волнения. — Раз уж твои родственники заселяются в дом моих родителей, я должна лично сдать им помещение, переписать имущество и показать, как правильно открывать заслонку в печи. Там тяга капризная, если неправильно повернуть — весь дом угарным газом заполнится.
Анатолий недоверчиво посмотрел на жену, пытаясь уловить подвох:
— Ты же вчера кричала, что ноги их там не будет?
— Вчера был вечер, я устала после ревизии. А утром подумала: если дом за зиму вымерзнет, углы отсыреют. Пусть живут, раз ты слово дал. Но хозяйкой там остаюсь я. Поэтому едем вместе.
Муж заметно расслабился. Напряжение, державшее его плечи приподнятыми, спало. Он даже усмехнулся в усы:
— Вот это по-нашему, по-людски. Сразу надо было рассудить трезво, без бабских закидонов. Пойдем, до автобуса на вокзал двадцать минут осталось.
На перроне пригородного вокзала было шумно и ветрено. Поезд из Заречья подошел с глухим гулом тормозов. Из третьего вагона вывалилась внушительная делегация.
Впереди шел Виктор — сухощавый, с цепкими темными глазами и длинными руками в поношенной брезентовой куртке. За ним тащился Женька, круглолицый парень лет двадцати двух, с нагловатой улыбкой и наушниками на шее. Замыкала шествие молодая девица в ярко-красном дутом пуховике с искусственной опушкой, с массивными клетчатыми баулами в обеих руках. Ее звали Алена, и вид у нее был крайне недовольный.
— Здорово, братуха! — Виктор зычно гаркнул на всю платформу, бросив на асфальт два тяжелых рюкзака, перевязанных шпагатом. Мужчины стиснули друг друга в объятиях, хлопнули по плечам. — А вот и мы! Всем табором, как договаривались. Знакомься, это невестка наша будущая, Алена. Шустрая девка, на месте сидеть не любит.
Тамара молча наблюдала за сценой. Взгляд деверя мгновенно скользнул по ней, оценивая, выискивая слабости.
— О, Тамара Васильевна! — Виктор осклабился, обнажив неровный ряд зубов. — А Толька говорил, ты на работе занята. Небось, лично решила хоромы передать? Правильно, порядок любим. Мы люди простые, лишнего не тронем, но и своего не упустим. Женька, хватай мешки, шевели поршнями!
— Здравствуй, Виктор, — холодно произнесла Тамара. — Сумок у вас смотрю немало для временного присмотра.
— Так на зимовку же едем! — звонко вставила Алена, перехватывая баул поудобнее. — Чего порожняком кататься? В деревне нашей тоски навалом, а тут до города сорок минут на пригородном. Я уже и на работу в супермаркет анкету подала. Жить-то надо по-человечески.
У Тамары внутри все похолодело во второй раз. Они ехали не перезимовать. Они ехали обосноваться навсегда, вытесняя хозяев шаг за шагом. Анатолий довольно улыбался, подхватывая тяжелый узел брата:
— Пошли на автобусную станцию, до Березовки рейс через сорок минут. До темноты успеем обжиться.
Дорога до Березовки тянулась по холмистой местности мимо облетевших березовых рощ и пустых колхозных полей. В переполненном салоне ПАЗика родственники вели себя шумно. Виктор громко обсуждал с Анатолием виды на будущий урожай картофеля на участке Тамары, строил планы:
— Задний двор расчистим, я там навес поставлю. У меня сват обещал старый фургон подогнать, будем железо собирать по округе, дело прибыльное. А в баньке твоей печку переложить надо, слабая она, я пар погорячее уважаю.
Анатолий поддакивал, сияя от собственной значимости перед старшим братом. Тамара сидела молча, глядя в окно на проплывающие мимо указатели. План, созревший у нее в голове еще ночью, требовал филигранной точности и ледяного спокойствия. Ни одного лишнего движения, ни одной открытой претензии.
Автобус затормозил у развилки. До родительского дома оставалось пройти полкилометра по накатанной гравийной дороге.
Березовка встретила их звенящей тишиной засыпающей деревни. Дом Василия Семеновича стоял на взгорке: крепкий пятистенок из отборной сосны, с резными наличниками, выкрашенными небесно-голубой краской, с высоким крыльцом и основательным сараем под железной крышей. Вокруг раскинулся сад: старые антоновские яблони роняли последние желтые листья на пожухлую траву.
Виктор остановился у кованой калитки, присвистнул:
— Ничего себе фазенда! А ты говорил — избушка скромная. Да тут жить можно припеваючи! Женька, гляди, какой гараж! Туда легковушку загнать — и мастерскую открыть раз плюнуть.
— Забор поправить надо, низковат, — критически заметила Алена, осматривая фасад. — И крыльцо я бы перекрасила в другой цвет, а то как в сельсовете.
Тамара молча подошла к двери, достала из кармана ключи, которые незаметно забрала из куртки Анатолия еще на автостанции, пока мужчины курили у киоска. Замок щелкнул мягко, пахнуло сухим деревом, сушеными травами и застоявшимся холодным воздухом.
— Проходите, — негромко сказала Тамара. — Обувь снимайте в сенях. Здесь ковры ручной работы, мать сама ткала.
— Да ладно тебе, Тамара, свои же люди, — отмахнулся Виктор, проходя прямо в запыленных сапогах в переднюю комнату. — Чего церемонии разводить? Женька, заноси тюки, сваливай в угол возле буфета.
Алена тут же прошлась по комнатам, распахивая двери шкафов:
— Ой, а посуды сколько старой! Это все выбрасывать надо, прошлый век. Я свои сервизы привезу, современные. А тут у вас что? Кладовка?
Она потянула за ручку маленькой двери в коридоре, но та оказалась заперта на навесной замок.
— Это отцовская мастерская, — жестко оборвала ее Тамара. — Туда входа нет никому. Там инструмент законсервирован на зиму.
Виктор недовольно скривился:
— Чего добру пропадать? У меня болгарка сломалась, мне инструмент позарез нужен. Толя, ты скажи своей, пусть замок снимет. Мы же не воры какие, попользуемся и на место положим.
Анатолий, чувствуя себя хозяином положения, снисходительно махнул рукой:
— Потом, Витя. Все потом. Сначала печь затопим, согреться надо. Тамара, ставь чайник, доставай, что там у тебя поесть есть.
— Чайник на плите, — ответила Тамара. — Баллон газовый перекрыт в целях безопасности. Вентиль открывается ключом на двенадцать. Толя, ты помнишь, где ключ лежит?
Муж растерянно моргнул:
— Откуда мне помнить? Ты же тут всем заправляешь.
— Вот именно. Я заправляю, — Тамара спокойно села на край деревянного дивана, сложив руки на коленях. — А теперь слушайте меня внимательно, гости дорогие.
В комнате повисла тишина. Виктор насторожился, переглянулся с сыном.
— Вы приехали сторожить добро, — медленно произнесла хозяйка дома. — Так вот, добро это состоит на строгом учете в сельской администрации. Дом застрахован по полной программе от любых повреждений, порчи имущества и несанкционированного изменения планировки. Вчера вечером, перед тем как лечь спать, я вызвала участкового инспектора нашего района, Семена Петровича. Он мой троюродный племянник по материнской линии.
Анатолий побагровел:
— Ты что городишь?! Какого участкового?!
— Обыкновенного, — Тамара даже бровью не повела. — Семен Петрович предупрежден, что в доме временно поселяются граждане без постоянной регистрации в данном населенном пункте. Каждую пятницу он будет заходить с проверкой: целостность стекол, сохранность печного оборудования, состояние хозяйственных построек. Любая попытка спилить яблоню, разобрать сарай или перестроить забор будет оформлена официальным протоколом как порча чужого имущества с возмещением ущерба за счет жильцов.
Лицо Виктора вытянулось. Наглая самоуверенность мгновенно уступила место расчетливой злости:
— Это что за порядки такие лагерные? Мы родня или кто? Толян, ты что молчишь? Ты кого в дом привел?!
— Тамара, ты с ума сошла? — зашипел Анатолий, наступая на жену. — Какой участковый? Какой протокол? Ты меня перед родным братом опозорить решила?!
— Я защищаю память своего отца, — твердо ответила женщина. — Вы хотели жить в тепле? Пожалуйста. Дрова в дровянике, но колоть их Женька будет сам, отцовский запас трогать запрещено, он сложен под навесом на случай сильных морозов. Вода в колодце за сто метров, насос на зиму демонтирован. Электричество по счетчику: норматив двести киловатт в месяц, все, что нагорит сверху, оплачивает Виктор по квитанции лично двадцать пятого числа каждого месяца. Если будет просрочка хоть на три дня — энергетики отключат линию, я заявление на опломбирование уже подписала.
Алена швырнула свой пуховик на стул, лицо ее перекосило от бешенства:
— Жень, ты слышал?! Насос демонтирован! Воду ведрами таскать?! Да пошли вы к черту с вашей дачей! Ты мне что обещал? Двухэтажный особняк со всеми удобствами, живи и радуйся! А тут бабка городская условия ставит, как в казарме!
— Заткнись, Алена! — огрызнулся Женька, с опаской поглядывая то на отца, то на тетку.
Виктор тяжело задышал, желваки на его щеках заходили ходуном. Он подошел к Анатолию вплотную:
— Ты куда нас привез, трепло? Ты в деревне расписывал: «Приезжайте, живите, Тамарка слова поперек не скажет, я там полновластный хозяин!» А тут участковый на пятки наступает, дрова под замком, вода в колодце! Ты надо мной посмеяться вздумал перед молодежью?!
— Витя, подожди, мы сейчас все уладим, — засуетился Анатолий, теряя весь свой командирский лоск. Он повернулся к жене, глаза его налились нехорошим блеском: — Отдай ключи от сарая. И от мастерской отдай. Живо.
Тамара посмотрела мужу прямо в глаза, не отводя взгляда:
— Не отдам…
Анатолий замер перед Тамарой, тяжело сопя через нос. Кулаки его сжались, пальцы побелели от напряжения, но сделать шаг вперед он не посмел. На кухне тикали ходики, за окном шелестел мелкий дождь по жестяным подоконникам.
— Не отдашь? — переспросил он шепотом, от которого у любого другого человека побежали бы мурашки по спине. — Ты перед кем комедию ломаешь, Тамара? Перед братом моим? Перед родней?
— Перед совестью твоей, Анатолий, — спокойно ответила Тамара, поднимаясь с деревянного дивана и одергивая подол шерстяной юбки. — Совесть ты потерял где-то между вокзалом и этим порогом. Ты обещал брату чужое имущество, чтобы выглядеть благодетелем. Только платить за твою щедрость должны стены, которые мой отец своими мозолями поднимал.
Алена тем временем уже демонстративно распахнула дверцу старого буфета и вытащила фарфоровое блюдо с синей каемкой.
— Подумаешь, хоромы на курьих ножках! — выкрикнула она с визгливой ноткой в голосе. — Да кому нужны ваши развалюхи! Женька, пошли отсюда на остановку, пока последний автобус не ушел! Я в этой глуши без горячей воды и стиральной машины и дня сидеть не стану!
— Погоди визжать, — осадил ее Виктор, грубо толкнув локтем. Он подошел к столу, скрестил жилистые руки на груди и уставился на сноху с прищуром бывалого деревенского сутяги. — Ты, Тамара Васильевна, умная баба, спору нет. Бумажками нас пугаешь, участковым грозишь. А закон-то на селе знаешь? Мы сюда приехали не с улицы. Анатолий — законный супруг. Имущество нажито в браке. Он имеет право пускать в дом кого угодно. Замки с мастерской мы и без твоих ключей снимем, если приспичит. Монтировка у Женьки в рюкзаке лежит. И никакой участковый протокол составлять не станет, потому как это семейные разборки, а не грабеж. Поняла?
Виктор ухмыльнулся, уверенный в своей безнаказанности. В деревне Заречье он привык брать нахрапом: накричать, запугать, сослаться на родство, а потом поставить перед фактом.
Анатолий приободрился, услышав уверенные слова брата. Плечи его снова расправились, в голосе прорезались хозяйские нотки:
— Слышала, Тамара? Не доводи до греха. Виктор дело говорит. Семейные дела милиция не разбирает. Снимай пальто, растапливай печь и не позорь меня больше.
Тамара посмотрела на мужа долгим, ясным взглядом, в котором не осталось ни обиды, ни страха, лишь холодная, кристальная пустота.
— Семейные дела, говоришь? — тихо проговорила она. — Ну что ж. Тогда послушайте вторую часть разговора.
Она достала из кармана серый холщовый мешочек, развязала тесемку и выложила на стол не ключи, а сложенную вчетверо плотную гербовую бумагу с синей печатью.
Анатолий нахмурился:
— Это еще что за грамота?
— Это свидетельство о праве собственности, полученное двенадцать лет назад, — четко произнесла Тамара. — И дарственная от отца, оформленная до нашего с тобой официального брака. Этот дом, земля вокруг него, сараи и колодец никогда не были совместно нажитым имуществом. Ты не имеешь здесь права даже гвоздь в стену вбить без моего нотариального согласия.
Виктор дернулся, протянул руку к бумаге, но Тамара накрыла документ ладонью:
— Руки убери, Виктор. Не в сельсовете сидишь. А теперь о главном. Ты думал, я участковым пугаю просто так? Посмотри в окно.
Занавеска на кухонном окне колыхнулась. Вдоль забора медленно шел грузный человек в форменной куртке с планшетом под мышкой, а за ним семенила сухонькая пожилая женщина в пуховом платке, одетая в старый стеганый ватник.
Анатолий приник к стеклу, и лицо его стремительно потеряло краску:
— Клавдия Степановна?.. Соседка?.. А она-то что здесь забыла?
— Клавдия Степановна — председатель уличного комитета, — раздельно произнесла Тамара. — И родная тетка Семена Петровича, нашего участкового. Вчера вечером, когда ты сладко храпел на диване, предвкушая, как рассадишь свою родню по моим диванам, я позвонила ей с городского телефона-автомата на углу. Я сообщила председателю комитета, что на зимний период в пустующий дом планируют вселиться неизвестные граждане, возможно, находящиеся в розыске по линии налоговой инспекции или службы судебных приставов.
Виктор отшатнулся от стола так резко, словно дерево под его ногами загорелось. Лицо его позеленело:
— Каких приставов?! Ты что несешь, оглашенная?!
— Тех самых приставов, Витя, которые разыскивают тебя по всему Зареченскому району за неуплату по кредиту за тракторный прицеп, — не повышая тона, продолжала Тамара. — Думал, я не знаю, почему ты из деревни сбежать решил? Мне сватья из райцентра еще в августе все до копеечки рассказала. Ты набрал долгов под честное слово у фермеров, прицеп разбил, деньги спустил, а когда исполнительный лист пришел, решил отсидеться в Березовке под видом охраны чужого добра! Думал, тут тебя никто не достанет?
Женька разинул рот, уставившись на отца:
— Батя… Это правда? Ты же говорил, у тебя на счету накопления есть, на свадьбу нам хватит!
— Замолчи, щенок! — прохрипел Виктор, озираясь по сторонам, как волк, загнанный в угол.
Калитка громко скрипнула. Тяжелые шаги прозвучали по доскам крыльца, следом раздался уверенный, требовательный стук в парадную дверь.
— Хозяева! Открывайте! Проверка паспортного режима! — раздался с улицы густой бас Семена Петровича.
Анатолий стоял посреди комнаты, опустив руки вдоль туловища. Вся его напыщенная спесь, все барские замашки испарились без следа. Он выглядел растерянным, постаревшим сразу на десять лет, не зная, куда девать глаза перед братом, невесткой и собственной женой.
— Тамара… — выдавил он пересохшими губами. — Ты зачем людей навлекла? Зачем позоришь на всю деревню?
— Я позорю? — Тамара шагнула к двери, положив руку на кованый засов. — Нет, Анатолий. Ты сам себя опозорил, когда решил, что можешь распоряжаться чужой жизнью и чужой памятью за спиной у человека, с которым полжизни делил хлеб. Ты хотел показать брату, какой ты всесильный хозяин? Показывай. Расскажи участковому и председателю комитета, на каких основаниях гражданин Виктор Федорович со всем выводком въезжает в чужую собственность.
Она повернула ключ и распахнула дверь настежь.
В сени вошел участковый — плечистый майор с цепким взглядом, стряхивая капли дождя с фуражки. Следом протиснулась Клавдия Степановна, зорко осматривая каждый угол своими маленькими проницательными глазами.
— Здравствуйте, граждане, — майор оглядел собравшихся, задержав взгляд на дорожных мешках и баулах. — Тамара Васильевна, поступило заявление о попытке незаконного вселения группы лиц на территорию охраняемого объекта. Граждане, предъявите паспорта для проверки регистрации.
Алена первая взвыла, подхватывая свои клетчатые сумки:
— Никакого отношения я к этому не имею! Женька, я уезжаю! Сам разбирайся со своим папашей и его долгами! Ноги моей в этой семейке не будет!
Она рванулась мимо участкового к выходу, грохоча каблуками по крыльцу. Женька, растерянно моргая, бросился следом за ней, бормоча невнятные оправдания и бросив на полу рюкзак с инструментом.
Виктор стоял у стены, судорожно сжимая в кармане паспорт, понимая, что проверка по базе данных прямо сейчас вскроет все его визиты к судебным исполнителям.
— Семен Петрович, — процедил он сквозь зубы, пытаясь изобразить вежливую улыбку. — Вышло недоразумение. Ошиблись адресом. Мы уже уходим. Прямо сейчас.
— Вот и славно, — невозмутимо ответил майор, делая пометку в планшете. — До рейсового автобуса пятнадцать минут. Я вас лично до остановки провожу, гражданин. Чтобы по дороге ничего случайно из колхозного инвентаря к рукам не прилипло.
Виктор метнул на Анатолия взгляд, полный неприкрытой ненависти:
— Ну спасибо, братец. Помог родне. Век не забуду твоей подлости.
Он подхватил свои узлы и, не оглядываясь, поспешил вслед за участковым под моросящий дождь.
В доме снова воцарилась тишина. На пороге осталась только Клавдия Степановна, которая подошла к Тамаре, крепко пожала ее руку и покачала головой:
— Держись, Васильевна. Все правильно сделала. Спуску дашь один раз — потом до фундамента все разнесут. А ты, Анатолий, гляди в оба: стыд глаза не выест, а люди вокруг все видят и все помнят.
Старушка вышла, аккуратно прикрыв за собой входную дверь.
В полутемной комнате остались только двое.
Анатолий сидел на краю лавки, уставившись в дощатый пол. Плечи его поникли, руки безвольно лежали на коленях. Он больше не кричал, не требовал ключей и не пытался доказать свое превосходство.
— Что теперь будет, Тамара? — глухо спросил он, не поднимая головы.
Тамара подошла к буфету, осторожно взяла фарфоровое блюдо с синей каемкой, которое бросила Алена, и поставила его обратно на кружевную салфетку. Движения ее были плавными, уверенными и несуетливыми.
— Что будет? — повторила она его вопрос, повернувшись к окну. — Сейчас мы закроем ставни. Проверим задвижку в печи. Закроем дом на все три замка. А потом сядем на вечерний автобус и поедем в город.
Она замолчала, слушая, как ветер гонит по саду опавшую листву антоновских яблонь.
— А дома, Анатолий, ты соберешь свой чемодан и переедешь в заводское общежитие. Потому что дом в Березовке принадлежит мне. И квартира городская, полученная моими родителями от депо, тоже оформлена на меня. Ты тридцать лет жил на всем готовом, возомнил себя вершителем судеб, а сам оказался простым хвастуном, готовым продать покой собственной семьи ради пустой похвалы от деревенских захребетников.
Анатолий поднял глаза, полные растерянности и непонимания:
— Тамара… Тридцать лет ведь… Неужели из-за одной оплошности все перечеркнешь?
— Не из-за оплошности, — отрезала Тамара, застегивая пальто до самой верхней пуговицы. — А из-за того, что ты предал доверие. Ты взял ключи за моей спиной. А с человеком, который способен на такую низость, под одной крышей оставаться нельзя. Пошли на выход. Автобус ждать не станет.
Она вышла на крыльцо, повернула массивный ключ в замке дважды и спрятала связку глубоко во внутренний карман пальто. Впереди была дорога в город, серые осенние сумерки и совершенно новая, незнакомая, но абсолютно независимая жизнь.
