Юля внесла в комнату большое овальное блюдо с салатом и как раз искала, куда его пристроить между холодцом и нарезкой, когда Лариса Петровна, не отрываясь от разговора с Викторией, громко сказала:
– Вика, ты посмотри на Юлю. Она опять пришла в этом платье.
Юля так и застыла с блюдом на весу. Сначала ей показалось, что она ослышалась и речь идет о какой-то другой Юле, о соседке или о дочке подруги, про которых свекровь рассказывала весь вечер. Но Виктория подняла на нее глаза, неловко моргнула и тут же уставилась в свою тарелку, где остывал недоеденный кусок курицы. Сергей на другом конце стола показывал Виталию что-то в телефоне и смеялся, рассказывая про зимнюю резину, которую так и не успел поменять.
– Я ей еще весной говорила, – продолжила Лариса Петровна тем голосом, каким обсуждают цены на рынке. – После сорока женщина должна понимать, что ей идет, а что уже нет. Зеленый этот ее старит, и вырез тут совершенно ни к чему.
Платье было темно-зеленое, трикотажное, Юля купила его к прошлому Новому году и надевала от силы раза четыре. Утром она минут десять простояла перед шкафом, потом все-таки сняла его с плечиков, потому что Сергей тогда, в декабре, сказал, что она в нем как с картинки. Сейчас она опустила блюдо на свободный угол стола, отодвинув вазочку с маслинами, и вытерла пальцы о салфетку, хотя они были чистые.
– Лариса Петровна, вы сейчас специально обсуждаете мою внешность при всех?
Свекровь повернулась к ней всем корпусом и приподняла брови, как человек, которого спросили о чем-то совсем нелепом.
– А что такого? – она усмехнулась и поправила брошку на нарядной кофте. – Мы же семья. Кто тебе еще правду скажет, если не я? Чужие люди в глаза улыбаться будут, а за спиной обсуждать.
Юля посмотрела на Сергея. Он уже не смеялся, телефон положил экраном вниз и глядел куда-то в промежуток между ней и матерью, на графин с клюквенным морсом. Она ждала от него хотя бы одной фразы, пусть даже шутки, какой он всегда умел гасить неловкость, когда дело касалось его самого. Шутить он, например, любил над своей лысиной, и мама при нем ее никогда не трогала.
– Юль, – сказал он тихо и почти просительно, – ну не начинай, пожалуйста. Сегодня же день рождения.
Виталий кашлянул и потянулся за хлебом, хотя хлебница стояла прямо у его локтя.
Лариса Петровна довольно улыбнулась и откинулась на спинку стула. Подарочный сервиз в коробке до сих пор стоял на подоконнике нераспакованным, но вид у нее был такой, будто именно сейчас ей вручили самое приятное за весь вечер.
– Вот видишь, – она кивнула на сына. – Сережа тоже понимает, что с тобой невозможно разговаривать. Ты на каждое слово обижаешься, Юля, на каждое! Тебе слова не скажи, сразу губы дрожат.
Она взяла ложку и зачерпнула из блюда, которое принесла Юля, большую горку салата с печенью трески. Юля резала его вчера до полуночи, потому что свекровь по телефону сказала, что без этого салата стол будет пустой. Юля села на свое место и взяла вилку, но та соскользнула по краю тарелки и звякнула так, что Виктория вздрогнула.
– Я не обиделась на мнение о платье, – сказала Юля и положила вилку обратно, ровно параллельно ножу. – Мне неприятно, что меня унижают перед родственниками!
– Унижают, – повторила Лариса Петровна и посмотрела на дочь, приглашая ее посмеяться вместе. – Слышала? Я ее, оказывается, унижаю. Майонеза, кстати, многовато, Юля, я тебе сто раз говорила, что печень сама жирная.
Виктория промолчала, только отодвинула от себя рюмку с наливкой, к которой так и не притронулась. Сергей потер переносицу двумя пальцами и вздохнул, глядя в тарелку.
– Юль, ну мама могла сказать неудачно, – произнес он, не поднимая головы. – Но ты тоже могла просто промолчать. Посмеялись бы и забыли, честное слово.
Юля смотрела на мужа и не могла отвести глаз. Он подцепил вилкой маринованный огурец, подержал его над тарелкой и почему-то положил обратно в общую мисочку.
– Я могла промолчать, – повторила она.
– Ну да, – Сергей пожал плечами и наконец поднял глаза. – Ты же знаешь маму, она всегда так. Зачем из этого делать событие?
– То есть она говорит про мой вырез и мой возраст, а событие делаю я?
– Я этого не говорил.
– Ты сказал, что я могла промолчать, Сережа.
Он ничего не ответил, взял графин и стал наливать себе морс. Морс дошел до самого края и потек на скатерть, и Лариса Петровна тут же подсунула под стакан бумажную салфетку, не прекращая улыбаться.
– Я Сереже еще до свадьбы говорила, – Лариса Петровна вдруг повернулась к Виталию, как будто продолжала давний разговор, начатый без Юли. – Говорю, сынок, она слишком болезненно все воспринимает. С такими женщинами тяжело, им слово, а они тебе три дня молчат. А он мне, мама, ты ничего не понимаешь. Ну вот, понимаю я или нет?
Виталий нахмурился и аккуратно отложил вилку на край тарелки. Он был мужем Виктории двенадцать лет и за эти годы научился пережидать эти застолья молча, с одинаково вежливым лицом. Сейчас вежливость у него не получалась, он потер подбородок и посмотрел на жену.
– Мам, – тихо сказала Виктория, – может, хватит уже обсуждать Юлю?
Лариса Петровна медленно повернула к ней голову, и брошка на ее кофте блеснула под люстрой.
– А ты тоже будешь меня учить, что мне говорить в моем доме? – Она произнесла это негромко, с расстановкой, и Виктория опустила плечи. – Я, между прочим, этот стол с шести утра накрывала. Холодец два дня варила. Имею право за своим столом сказать то, что думаю.
– Имеешь, мам, – пробормотала Виктория. – Я просто…
– Вот и не просто.
После этого свекровь снова перевела взгляд на Юлю. Лицо у нее стало спокойным, почти доброжелательным, как у врача, который сообщает пациенту давно понятный диагноз, и голос она понизила до домашнего, теплого.
– Юля, ты уже женщина не первой свежести, – сказала она. – Пора бы самой это понимать!
За столом стало так тихо, что Юля услышала, как на кухне щелкнул и загудел холодильник. В телевизоре без звука шел какой-то концерт, и певица в блестках беззвучно разводила руками. Виталий застыл с куском хлеба, Виктория прижала салфетку к губам. Сергей перестал улыбаться, кашлянул и поставил стакан на стол, так и не отпив.
– Мам, – сказал он, глядя куда-то в сторону, – ну зачем ты так грубо?
Лариса Петровна пожала плечами и снова взялась за ложку.
Юля резко отодвинула стул, и ножка его со скрипом проехала по паркету, оставив на нем светлую царапину. Она встала, задев бедром край стола, и рюмки на нем мелко зазвенели.
– Грубо? – переспросила она, и голос у нее сорвался выше, чем она хотела. – Она только что назвала меня женщиной не первой свежести, а ты говоришь, что она просто грубо выразилась?!
Сергей тоже поднялся, неловко, зацепившись ногой за ножку стула, и протянул руку, чтобы взять ее за запястье. Юля отдернула руку и отступила на шаг, к серванту, где за стеклом стояли фотографии Сергея в школьной форме, в армии и на их свадьбе. На свадебной она была в белом, и Лариса Петровна стояла рядом с ней, держа ее под локоть.
– Юль, сядь, пожалуйста, – сказал Сергей вполголоса. – Давай не при всех.
– Не при всех?! – Юля почувствовала, что глаза жжет, и быстро моргнула. – Меня при всех можно, а тебе при всех нельзя? Ты что, вообще так и будешь молчать?!
Сергей посмотрел на мать, потом на Юлю, потом снова на мать. Он так и стоял с протянутой рукой, которую некуда было деть, и в конце концов сунул ее в карман брюк.
– Не дави на моего сына, Юля, – вмешалась Лариса Петровна, не вставая с места. – Он из-за твоей истерики между двух огней. День рождения у матери, а он должен тут разбираться, кто кого как назвал. Совести у тебя нет!
Юля повернулась к ней. Слезы все-таки потекли, она вытерла их тыльной стороной ладони и размазала тушь, сразу почувствовав это по тому, как защипало в уголке глаза.
– Я сейчас не истерику устраиваю, – сказала она, стараясь не всхлипывать. – Я пытаюсь понять, почему человек может публично меня унижать, а виноватой опять становлюсь я! Опять я, Лариса Петровна. Как с юбилеем Вики, как с прошлой Пасхой, как и всегда!
– Ой, началось, – свекровь махнула рукой и посмотрела на Виталия. – Сейчас все пятнадцать лет припомнит.
Виталий уставился в скатерть и ничего не ответил. Виктория протянула Юле чистую салфетку через стол, но Юля ее не взяла. Она развернулась и пошла из комнаты, чтобы не разрыдаться прямо над холодцом и свадебной фотографией, и в коридоре задела плечом висящее на вешалке пальто Виталия, оно соскользнуло на пол.
На кухне на столе под пищевой пленкой стоял торт, а рядом лежали две свечки в виде цифр, шесть и семь, приготовленные на потом. Юля открыла кран, набрала в ладони холодной воды и прижала ее к лицу. Вода текла по запястьям в рукава, а в комнате за стенкой кто-то двинул стулом и снова стало тихо.
Сергей вошел через минуту и прикрыл за собой дверь, стараясь, чтобы она не хлопнула. Он постоял у порога, потом подошел к столу и зачем-то поправил пленку на торте, разгладив ее пальцем по краю.
– Давай спокойно поговорим, – сказал он.
Юля оторвала кусок бумажного полотенца, вытерла лицо и скомкала мокрую бумагу в кулаке.
– Я уже десять минут жду, когда ты скажешь своей матери, что она перешла границу! – ответила она резко. – Десять минут, Сережа.
– Юля, ну ты же видишь, какая она сегодня.
– Я вижу. Я пятнадцать лет вижу. А ты что видишь?
Сергей раздраженно провел рукой по волосам, вернее по тому, что от них осталось на макушке, и отвернулся к окну. На подоконнике стояли банки с рассадой, которую свекровь каждую весну раздавала соседкам, и он стал зачем-то поворачивать одну из них к свету.
– Я не хочу устраивать скандал перед всеми, – сказал он, не оборачиваясь. – У нее день рождения, шестьдесят семь лет.. Вика с Виталиком приехали, все сидят. Ну что я должен был, кулаком по столу стучать?
– Хотя бы сказать. Одно слово сказать, что так нельзя.
– Я сказал, что это грубо!
– Ты сказал ей это так, будто она соль не туда поставила! – Юля швырнула комок полотенца в раковину. – Будто это просто неудачное слово. А мне ты сказал, что я могла промолчать!!!
Сергей наконец повернулся. Лицо у него было усталое и обиженное, как у человека, которого тянут сразу в две стороны и который злится на обе.
– Ну а что, нельзя было промолчать? – спросил он. – Я всю жизнь так делаю. Она поговорит и успокоится.
– Скандал устроила не я, Сергей, – Юля сказала это медленно, глядя ему прямо в глаза. – Его устроила твоя мать, когда решила, что имеет право оценивать меня при всей семье. Как корову на базаре. Платье не то, вырез не тот, свежесть не та.
Он хотел что-то ответить, уже набрал воздуха и шагнул к ней, но тут дверь кухни открылась без стука. Лариса Петровна стояла на пороге, держа в руке пустой салатник, и смотрела на них обоих поверх очков.
– Я все слышу, если что, – холодно сказала она и прошла к раковине, отодвинув Юлю плечом.
***
Юля отошла к холодильнику, чтобы не стоять с ней плечом к плечу. Лариса Петровна открыла кран на полную, сунула салатник под струю и принялась тереть его губкой, хотя внутри оставалось только масляное пятно от майонеза. Сергей так и стоял посреди кухни, глядя то на мать, то на жену.
– Тогда скажите прямо, – Юля сцепила пальцы перед собой, – вы действительно считаете нормальным называть меня женщиной не первой свежести?
Лариса Петровна даже не обернулась и губкой водить не перестала.
– Да, считаю, – ответила она. – Если это правда.
– Мам, – Сергей прикрыл глаза и сказал это тихо, почти шепотом, – остановись!
Свекровь закрыла кран так резко, что в трубе стукнуло. Она поставила мокрый салатник на сушилку, вытерла руки о полотенце с петухами и только после этого повернулась к ним обоим.
– А почему я должна останавливаться? – голос у нее пошел вверх, и в комнате за стеной смолкли даже вилки. – Я всю жизнь говорю людям правду! Поэтому у меня в доме порядок, а не бардак, как у некоторых. Я двоих детей одна подняла, отца вашего похоронила, и никто мне никогда не указывал, что мне говорить!
Она перевела взгляд на сына и сложила полотенце вчетверо, разгладив его ладонью на столе.
– Ты раньше меня слушал, Сергей. С полуслова понимал. А теперь жена тебе слова сказать не дает, ты при ней стоишь, как школьник у доски.
Сергей покраснел до самой шеи и стал крутить на пальце обручальное кольцо. Юля видела, как он ищет, куда деть глаза, и в конце концов уставился на торт под пленкой.
– Вы сейчас пытаетесь сделать меня виноватой, – сказала Юля, и голос у нее снова задрожал, но она договорила. – Только потому, что я попросила со мной нормально разговаривать?? Я больше ни о чем не просила. Я сидела, ела ваш холодец, хвалила его!
– Холодец ты хвалила, – кивнула Лариса Петровна. – А потом пришла в мою семью и решила здесь устанавливать правила. Пятнадцать лет приходишь и все пятнадцать лет с таким лицом сидишь, будто тебя сюда силком привели.
– Я с таким лицом сижу, потому что вы мне каждый раз что-нибудь говорите!
– Вот! – свекровь торжествующе подняла палец и посмотрела на сына. – Слышал? Я ей, оказывается, каждый раз говорю. Я, значит, плохая.
Сергей открыл холодильник, взял оттуда бутылку минералки, повертел ее в руках и поставил обратно, так и не открыв. Дверца холодильника пискнула, напоминая, что ее надо закрыть, и он захлопнул ее локтем.
Юля вышла в коридор. Пальто Виталия так и лежало на полу, и она переступила через него, потом наклонилась, подняла и повесила обратно на крючок. Свою сумку она нашла на тумбочке под зеркалом, рядом с коробкой от торта и пакетом, в котором привезла салат. Пакет она брать не стала.
– Юль, подожди, – Сергей вышел следом и встал у нее за спиной. – Я сейчас поговорю с мамой. Сейчас, правда. Дай мне пять минут.
Юля сняла с вешалки свое пальто и обернулась.
– Сейчас? – переспросила она. – После того как я уже расплакалась при всех и собралась уйти из дома твоей матери? Сейчас, Сережа? Поздно!
Сергей ничего не ответил. Он стоял и держал руку на ручке кухонной двери, как будто боялся, что оттуда кто-то выйдет без спроса. Юля надела пальто, долго не могла попасть пуговицей в петлю, потом бросила это и просто запахнулась.
Из комнаты донесся голос Ларисы Петровны, громкий и рассчитанный на всех:
– Ну конечно! Демонстративно уходит, чтобы все вокруг нее бегали. Вика, сиди. Сиди, я сказала, никуда не ходи.
Юля уже взялась за замок, но остановилась. Она повернулась к открытой двери комнаты, где за столом сидели Виктория с Виталием, а свекровь стояла у серванта, сложив руки на груди.
– Я ухожу не для того, чтобы за мной бегали, – сказала Юля ровно, глядя прямо на нее. – Я больше не хочу сидеть там, где меня унижают, это понятно?
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку, не дожидаясь ответа. На площадке пахло каким-то супом от соседей, лампочка над лифтом мигала. Юля нажала кнопку вызова и услышала, как где-то наверху загудел трос.
Дверь квартиры открылась снова, и Сергей вышел к ней в одной рубашке и домашних тапочках матери, которые были ему малы.
– Юля, пожалуйста, не уезжай одна, – сказал он. – Темно уже, такси сейчас ждать полчаса. Давай я тебя хотя бы отвезу, а потом вернусь.
– А потом вернешься, – повторила она.
– Ну да. Надо же хоть торт им… – он запнулся и махнул рукой. – Юль, ну я не знаю, что я должен сейчас сделать?
Лифт пришел и раскрыл двери. Юля шагнула в него, придержала створку ладонью и посмотрела на мужа, который стоял на бетонном полу в чужих тапочках.
– Мне сейчас страшнее оставаться рядом с человеком, который молчит, когда меня унижают, – тихо сказала она, – чем уехать одной.
Она убрала руку, и двери закрылись.
Сергей постоял на площадке, пока лифт не ушел вниз, потом посмотрел на свои ноги в тапочках с помпонами и вернулся в квартиру. В прихожей он задел то самое пальто Виталия, оно опять соскользнуло, и он оставил его лежать.
Из комнаты слышался голос матери, она уже снова сидела за столом и накладывала себе холодец.
– Она все перевернула, Виталик, ты же сам видел, – говорила Лариса Петровна. – Я слово сказала, одно слово, а она уже в слезы и за пальто. Ей лишь бы меня выставить злодейкой перед вами. У нее это давно, еще с их свадьбы!
Виталий кивал, глядя в тарелку, и ковырял вилкой кусок селедки. Виктория сидела молча, крутила в пальцах ножку рюмки, и по тому, как она поджала губы, было видно, что с матерью она не согласна. Когда Сергей вошел, она подняла на него глаза и быстро опустила.
Сергей остановился посреди комнаты, не садясь. На столе перед его местом стоял стакан с морсом и мокрая салфетка под ним, вся розовая.
– Мам, – сказал он, – ты должна извиниться перед Юлей.
Лариса Петровна медленно подняла глаза, положила вилку на край тарелки и промокнула губы салфеткой.
– За что именно? – спросила она с той вежливостью, с какой разговаривают в поликлинике с регистратурой.
– За то, что назвала ее женщиной не первой свежести, – Сергей говорил медленно, будто читал с листа. – И за то, что продолжала ее унижать, когда она попросила тебя остановиться. И на кухне продолжала.
Лариса Петровна усмехнулась и посмотрела на Викторию, ожидая, что та тоже усмехнется. Виктория не подняла головы.
– Нет, Сергей, – сказала свекровь. – Извиняться я не буду. Я сказала то, что думаю, и это правда, и ты это сам знаешь. Сорок шесть лет женщине, а она в зеленом вырезе приходит, как девочка.
Сергей поставил стул ровно к столу, подвинув его ножкой, и оперся о спинку обеими руками. Раньше в этом месте он обычно говорил, что мама неправа, мама потом говорила, что он неблагодарный, и через полчаса они оба уже кричали на всю квартиру, а через неделю делали вид, что ничего не было. Сейчас он не стал повышать голос.
– Тогда Юля больше не будет приходить сюда, – сказал он. – Пока ты считаешь такое поведение нормальным.
Лариса Петровна резко встала, задев животом край стола, и тарелки на нем звякнули.
– Ты меня наказывать решил? – голос у нее сорвался. – В моем доме? В мой день рождения?!
– Я никого не наказываю, мама, – Сергей отпустил спинку стула. – Я просто не буду больше заставлять жену терпеть такое отношение. Я ее итак пятнадцать лет заставлял.
Лариса Петровна обвела взглядом стол. Она посмотрела на Виталия, который положил вилку и сцепил пальцы, потом на Викторию, которая разглядывала скатерть, и ждала. Кто-то должен был сейчас сказать, что Сережа перегибает, что мама старалась, что Юля и правда обидчивая. Виталий кашлянул, но ничего не сказал, а Виктория потянулась и выключила телевизор с беззвучным концертом.
– Вот к чему приводит, – произнесла Лариса Петровна, и губы у нее задрожали, – когда мужик перестает быть мужчиной и начинает слушать жену.
Сергей вышел в прихожую, поднял с пола пальто Виталия, повесил его на крючок и снял свою куртку. Тапочки матери он поставил носками к стене, как она всегда требовала, и надел ботинки.
– Я услышал жену только после того, как слишком долго не хотел слышать, – сказал он из прихожей, застегивая молнию. – С днем рождения, мама. Торт на кухне, свечки там же.
Он закрыл за собой дверь, придержав ее, чтобы не хлопнула.
***
Прошел месяц. Лариса Петровна Юле так и не позвонила, ни разу, даже в день ее рождения, который пришелся на середину ноября. Сергею она звонила раз пять, обычно по вечерам, когда он сидел с ноутбуком на диване, и Юля по первым же его словам понимала, кто на проводе.
– Ты все-таки позволил ей поссорить нас, – начинала свекровь, и Юля слышала это даже с кухни, так громко Лариса Петровна говорила в трубку.
– Нас никто не ссорил, мама, – отвечал Сергей каждый раз одинаково, ровным голосом. – Я сам решил, как со мной и с моей женой можно разговаривать.
После этого Лариса Петровна обычно рассказывала про давление, про соседку, которой рассада не взошла, про то, что кран в ванной опять течет, а сын не приезжает. Сергей слушал, обещал прислать сантехника, отключался и долго сидел, глядя в погасший экран телефона. Один раз он все-таки съездил и сам поменял прокладку в кране, вернулся через два часа и на вопрос Юли сказал только, что мама угостила его пирожками, и выложил на стол пакет. Пирожки Юля есть не стала, и Сергей не настаивал.
В последнюю субботу месяца Виктория позвала всех к себе, у ее мужа Виталия был юбилей, пятьдесят лет. Юлю она пригласила отдельно, позвонила сама и долго извинялась непонятно за что, но Юля сказала, что не поедет, и передала для Виталия набор отверток в коробке, перевязанной лентой. Сергей уехал один.
О том, что там было, Юля узнала поздно вечером, когда Вика прислала ей короткое голосовое сообщение. Голос у золовки был усталый и чуть насмешливый, на фоне гремела посуда.
– Юль, привет, – говорила Виктория. – Мама опять завела про тот день рождения, при всех, при Виталиковых сослуживцах. Говорит, я до сих пор считаю, что Юля слишком чувствительная и просто не умеет воспринимать критику. Ну я не выдержала. Говорю, мам, после той истории я тоже стала меньше с тобой спорить, потому что ты все равно считаешь себя правой.
Дальше в сообщении было слышно, как Виктория отходит куда-то и закрывает дверь.
– Она сразу на меня, говорит, вот и ты туда же. А я ей говорю, мам, просто теперь мы понимаем, где заканчивается твое желание все контролировать и начинается наша личная жизнь. Она ничего не ответила. Встала и пошла дальше накрывать на стол, салфетки раскладывать, как будто разговор закончился, потому что она так решила. В общем, вот. Ты не переживай. Целую.
Юля прослушала сообщение до конца, ответила Виктории двумя словами благодарности и положила телефон экраном вниз на гладильную доску. На доске лежало темно-зеленое трикотажное платье, Юля гладила его через марлю к субботе, на юбилей к подруге Наташе, куда звала и Сергея. Утюг шипел, марля пахла горячей водой.
В замке повернулся ключ. Сергей вошел, не разуваясь, прошел в комнату и положил ключи от машины на тумбу у двери, рядом с ее сумкой. Он стоял в куртке и смотрел на платье на доске.
– Мама все еще уверена, что права, – сказал он.
Юля поставила утюг на подставку и подняла на него глаза.
– А ты?
Сергей расстегнул куртку, снял ее и повесил на спинку стула, хотя вешалка была в двух шагах. Потом взял с доски марлю, сложил ее вдвое и положил обратно.
– Я больше не собираюсь просить тебя терпеть ее правоту, – ответил он и ушел в ванную мыть руки.
Юля взяла утюг и провела им по вырезу платья, разглаживая последнюю складку.
